осенняя мордочка

Вводная

Пара слов о том, как здесь все устроено:

1. В этом журнале публикуются Хроники Пайсано - байки из моей жизни, облеченные в соответствующую художественную форму. Хроники основаны на реальных событиях, которые, однако, художественно преломляются извращенным сознанием автора, что категорически препятствует документальной точности.
2. В память о Веничке Ерофееве и его эссе "Шик унд блеск иммер элегант" Хроники пишутся по-русски, а называются по-английски.
3. В некоторых Хрониках Пайсано - о, ужас! - попадаются матерные слова. В тех случаях, когда концентрация мата достигает более пары слов на Хронику, Хроника скрывается под надписью "Дальше матом". Кликать на эту надпись можно и нужно, но не говорите, что я не предупреждал - под ней скрывается виртуозная матерщина и довольно грубый юмор.
4. Однажды до меня дошли слухи, что эстеты разыскивают мои комменты к чужим журналам через Яндекс.Блоги, а кто-то даже подписался на них через RSS. В связи с чем в моем журнале появилась новая рубрика Comments, в которую я выношу программные комменты. Комменты в эту рубрику выносятся как есть, без заглавных букв и со всей ерундой, которую я написал. Некоторые тексты в рубрике Comments бывают собраны из нескольких комментов.
5. Треды, из которых взяты комменты, можно легко найти через Яндекс.Блоги, опция "искать в комментариях жеже-юзера Пайсано". Если тред не ищется, значит, он был в чьей-то подзамочной записи, и ссылки на такие записи я принципиально не даю.
6. Иной материал к публикации не предполагается, но, тем не менее, иногда появляется в посте "Новости". "Новости" обновляются двумя путями: изменением даты и дописыванием к старому и стиранием поста и написанием нового. В связи с последним способом просьба ничего особо ценного в комменты к "Новостям" не класть.
7. Хроники Пайсано - это литературное произведение, а Пайсано - человек. Обращаться ко мне "дорогой Хроники Пайсано" не более осмысленно, чем обращаться к Льву Толстому словами "дорогие Война и Мир".

Френд-политика: к тому, что меня френдят, отношусь положительно. К тому, что не френдят или расфренживают - наплевательски. Сам френжу только с целью чтения, написания полемических комментов и устраивания в комментах бардака и анархии. В связи с чем не френжу в ответ или для выражения симпатий, а порой даже не френжу в целях сохранения взаимных симпатий. Подзамочных записей я принципиально не пишу, поэтому проситься ко мне в друзья бессмысленно.
осенняя мордочка

Unpredictable

Говорят, что если мы понимаем некоторое явление, то мы можем его предсказать. К сожалению, это верно только тогда, когда предмет познания не сопротивляется, активно и осознанно, тому, чтобы его познали (гусары, молчать!) Я, на самом деле, про финансовые рынки: на хорошем, годном финансовом рынке изменения цен активов непредсказуемы.

Объяснить очень просто: если я знаю, что нечто будет завтра стоить дороже на 1000 рублей, я начну покупать уже сегодня, чтобы завтра продать и заработать тыщу за день на каждой единице оборота. И все так сделают, поэтому на ожиданиях «завтра будет на тыщу дороже» цена начнет расти уже сегодня из-за ажиотажного спроса. И вырастет на эту самую тыщу уже сегодня, после чего все перестанут покупать. И завтрашнее изменение цены станет непредсказуемым. Называется efficient market hypothesis – можно гуглить, читать, думать.

Но это ладно, пусть финансовые рынки – это бастион непредсказуемости и хаоса. Вот пример почище – рост потребления в экономике непредсказуем. Опять же, очень просто объясню: люди не любят, когда их потребление колеблется. Если они знают, что завтра будет кризис, они уменьшат текущее потребление и сберегут часть текущего дохода, чтобы их потребление в кризис не упало по сравнению с текущим. Называется permanent income hypothesis, ученые мужи в 1970ых тоже отнеслись с недоверием, но данные их переупрямили. Видите, какая петрушка – даже рост благосостояния народа мы не можем предсказывать. Если, конечно, не придумаем какой-то удивительный способ предсказания, который никто-никто не придумал до нас.

Ну ОК, предсказуемости нет. А что тогда есть? А есть Уоррен Баффет, который заработал на своих инвестициях лихие миллиарды, как будто он один умеет предсказывать изменения цен акций. Вот как он это делает? Может, он самый везучий человек в мире. Может, он действительно что-то знает, чего не знает никто (а когда все это узнают, изменения цены снова станут непредсказуемыми, даже методом Баффета). Может, кто-то сливает ему инсайдерскую информацию. А может, Уоррен Баффет черный маг. Или светлый, но он же финансист, так что светлый маг это вряд ли.

Можем ли мы узнать, как предсказывает цены Уоррен Баффет и не является ли он магом и волшебником? Нет, конечно – на это есть коммерческая тайна. Баффет, конечно, выдает квартальную отчетность, в том числе про то, какие акции у него есть в собственности и сколько. Но когда именно он их купил и почем, и что он делал внутри квартала (покупал, потом продавал? продавал, потом покупал?), он никому не скажет. И уж точно не даст обвешать себя датчиками и проверить свою магию научным способом, очень оно ему надо.

Хотя магии, конечно, не существует. Но как ученый, я не могу вам запретить в нее верить. Я могу только поделиться подозрением, что, если маги есть, они все очень богатые люди, и предложения «покажите нам вашу особую, уличную магию за миллион долларов» их не привлекают. Хотя, возможно, это у меня профессиональная деформация. Я же финансист, я все перевожу в бабки, даже магию.
осенняя мордочка

Intro to Statistics, Part 3

В прошлой серии были удивительные истории про мощность теста, то есть вероятность того, что годное лекарство будет-таки признано годным. Прежде чем говорить про то, как увеличить мощность, еще раз про то, почему ее так трудно измерить. Например, вот у вас есть чудо-лекарство от рака, такое, что без него выживаемость 0%, а с ним выживаемость 100% - конечно, любой, даже самый кривой, тест, опознает его как годное (то есть мощность теста будет 100%). Или вот у вас есть слабоэффективное лекарство от насморка, которое сокращает время недомогания на 20%. Вот тут уже мощность будет поганая, мало ли почему люди в ваших выборках (контрольной и подвергнутой лечению) могут выздороветь быстрее или не сообщить об оставшихся симптомах. И что, кто-то еще удивляется, почему врачи хорошо умеют лечить серьезные болезни и ни фига не могут вылечить от простого насморка?

То есть, еще раз, мощность теста нельзя посчитать как функцию только от метода тестирования и размера выборки. Она, собака, зависит от того, отличную идею мы тестируем или так себе. А мы этого не знаем, поэтому и тестируем. Замкнутый круг. И когда идея проваливается, нулевая не отвергается, мы не совсем понимаем, она провалилась от того, что идея была совсем негодной или она была годной, но слабенькой. Отсюда и все мучения.

Поэтому мощность теста можно повысить способами продуктивными: например, придумывать отличные идеи и идеально работающие лекарства, а плохоньких идей и плохоньких лекарств не придумывать. Только так люди не очень-то умеют. Еще можно придумывать новые и клевые тесты с повышенной мощностью, правильные дизайны экспериментов, способы учесть внешние, не относящиеся к делу эффекты. Только с этим у нас в науке тоже как-то так, мнэээ… но мы стараемся.

Еще мощность теста можно повысить, понизив порог, по достижении которого результат считается годным. Так иногда делают, когда выборка маленькая – начинают отвергать нулевую, когда p-value<0.1, даже если оно еще >0.05. Результат понятен – меньше годных лекарств режем, больше фуфломицинов благословляем. Тоже путь, но хотелось бы по-другому.

Ну и есть способ увеличить мощность методом грубой силы – набрать побольше выборку. Я слыхал от физиков, что у них есть правило пяти сигм – то есть p-value, при котором они все же отвергают нулевую, выражается в тысячных долях процента, они негодные идеи ошибочно годными почти не признают. Если они этим не зарезали себе всю мощность в ноль и тем не зарезали все свои гипотезы без исключения, кроме нулевой, то у них небось выборки по миллиону наблюдений. Так, понятно, могут не все: медикам для решающего теста нужны подопытные люди, а люди не электроны, их набирать в выборку дорого, да и жалко. А у экономистов другая проблема: данные стоят не то чтобы дорого, но есть только те данные, которые есть, выборку расширить обычно нельзя вообще – скажем, данные по котировкам российских акций есть только за последние 25 лет, ну вот не было в СССР акций. А в США эти данные покрывают последние лет 90, это считается очень дофига.

Так что приходится нам всем жить с научно одобренными фуфломицинами и зарезанными из-за не 100%ной мощности теста годными идеями. И это, заметьте, относится ко всем наукам, которые чуть сложнее починки часов и потому вынуждены учитывать, что в реале есть сотни факторов, которые невозможно полностью учесть и изолировать, а потому их влияние приходится моделировать как случайную везуху/невезуху.
осенняя мордочка

Intro to Statistics, Part 2

В прошлой серии у нас были две прискорбные ситуации, которые, тем не менее, у эмпириков возникают постоянно. В одной верная нулевая гипотеза отвергалась, и мы принимали негодную торговую стратегию или негодное лекарство (типа плацебо) за годное. Это, увы, неизбежно, само тестирование «на 5%ном уровне значимости» по определению означает, что такое будет происходить в 5% случаев, когда нулевая верна. Вторая ситуация была обратная: видно, что торговая стратегия или там лекарство годные, но либо выборка маленькая, либо данные кривоватые, и отвергнуть нулевую не получается. Вот в этом, втором, случае говорят, что у теста не хватает мощности. Силенок ему не хватает нулевую отвергнуть, даже если верна не нулевая, а альтернативная.

Поэтому введем понятие мощности. Это будет вероятность того, что нулевая отвергнется при условии, что альтернативная верна. То есть если мощность теста 60%, то он будет в 40% случаев объявлять годную стратегию/лекарство негодными. Англоязычные люди называют мощность power, а (1-power) называют false negative, а русскоязычные статистики говорят об ошибках первого и второго рода, и я их постоянно путаю, рода эти.

Так вот, вернемся к первой проблеме. Если отвергать нулевую при p-value<0.05, то 5% случаев, когда этого делать не стоило, дадут false positive, негодную вещь назовут годной. Кто уже догадался, почему данную проблему нельзя зарулить почти в ноль, объявив, что отвергать нулевую будем, только если p-value<0.0001? Правильно, у такого теста сразу сильно упадет мощность – у нас будет мало false positives, но овердофига false negatives. Или, если по-русски, тест, который зарежет все плацебо, также зарежет овердофига годных лекарств. И этот выбор всегда стоит и принципиально неустраним: если хочешь, чтобы негодные вещи не получали благословение науки, зарежешь также массу годных, на которых этого благословения не хватит. Если делать более высоким, труднопреодолимым порог значимости (уменьшая p-value, при котором отвергается нулевая гипотеза, и допуская, что в испытаниях может быть и просто бешеный, ураганный фарт, так что не надо быть легковерным) – то тогда понизится мощность теста, перестанешь принимать альтернативную гипотезу, когда надо бы.

Вообще мощность теста – это сильно потаенный параметр. О том, при каком p-value отвергаем нулевую, написано в каждой статье – правда, не написано, сколько раз автор пытался отвергнуть эту нулевую в пользу разных интересных альтернативных гипотез: если один, то «отвергаем при p-value<0.05» означает, что фартануть ему могло с вероятностью 5%, а если сто раз пытался – то вероятность фарта почти 100%.

А вот о мощности теста ни в одной статье не пишут – ее можно посчитать, но там надо предполагать много чего, от нормальности распределения всего подряд до того, насколько на самом деле оцениваемый параметр отличается от значения, предполагаемого нулевой гипотезой. А вот это «на самом деле» - это то, что мы не знаем и знать не можем, знали бы – и не оценивали бы ничего, и не тестировали бы. Но есть верная примета: если ученые мужи заговорили о мощности, то дело дрянь и даже еще хуже. Ничего там, значит, нормально не распределено, оценки поди смещенные, и сейчас ученые мужи начнут гонять левые симуляции, тасовать тыщу раз имеющуюся выборку (называется бутстрап) и принесут поганую оценку мощности. Например, 50% - а чтобы сразу было понятно, насколько это погано, простой арифметический пример.

Допустим, в некоей области науки за отчетный период ученые произвели 2000 негодных идей и 200 годных (это, кстати, еще довольно оптимистичное представление о научном процессе). Если нулевую отвергали, когда p-value<0.05, то 100 из 2000 негодных идей покажутся нам годными (например, 100 из 2000 фуфломицинов признают нормальными лекарствами и официально одобрят). Это неизбывная проблема значимости – мы не умеем тестировать гипотезы, кроме как предполагая, что слишком сильного везения не бывает вовсе. А если мощность нашего теста 50%, то из 200 годных препаратов мы зарежем 100. Итого в научных журналах будет в данном примере опубликовано 200 статистически значимых результатов – скажем, 100 везучих фуфломицинов и 100 годных лекарств (тоже везучих).

С одной стороны, можно заметить, что научный процесс идет: в исходной выборке непроверенных идей было 9%=200/(2000+200) годных, в опубликованных работах годных идей уже 50%. С другой стороны, очевидны издержки – чтобы этого добиться, зарубили 100 годных идей (скажем, 100 полезных лекарств). Ну и если тут читают верящие в непогрешимую науку, и от 50% фуфломицинов, полученных и одобренных научным методом, у них еще не взорвался мозг – заметим, что в отвергнутых наукой средствах находятся, среди прочего, вот эти 100 зарубленных, но годных лекарств. Там же, правда, находятся и 1900 верно зарубленных фуфломицинов – то есть в «ненаучных средствах» годных 5%=100/(100+1900).

А теперь дискотека, то есть репликации. Дотошные ученые мужи в нашем примере решили перепроверить все опубликованное на новых выборках. Из 100 фуфломицинов это пережили только 5 (которым все равно шибко повезло и во второй раз – редко, но бывает), а из годных лекарств – 50 из 100 (мощность 50% поганая штука, я же предупреждал). Теперь годных лекарств в перепроверенных результатах 91%=50/(5+50) – но в абсолютном выражении они снова несут потери, зарезали уже три четверти годных (скажем, лекарство от туберкулеза оставили, лекарство от рака зарезали – ну вот не фартануло). И процент годных «ненаучных средств» возрос – 150/(1995+150)=7%. Ну и вдобавок вышел скандал: почти три четверти, (95+50)/200 опубликованных результатов оказались невоспроизводимыми. И это, заметьте, безо всякого жульничества со стороны авторов, и криминального, и почти безобидного. И да, годных результатов опубликовали 50%, а воспроизводимость (в том числе при тестировании на себе) примерно 25% (точнее, 27.5%) – видите, какая дрянь эта мощность 50%.

О способах борьбы с этой дрянью будет рассказано в заключительной серии, а пока замечу, что способ исчисления доли годных ненаучных средств и научно одобренных фуфломицинов в предыдущем абзаце называется формулой отца Байеса, и для отработки навыков его применения можно почитать вот эту вот заметку про то, как в Силиконовой долине антитела к вирусу искали https://abetterscientist.wordpress.com/2020/04/19/why-i-dont-believe-that-2-5-4-of-people-in-santa-clara-county-have-had-covid19/
осенняя мордочка

Intro to Statistics, Part 1

У меня есть одно иррациональное убеждение, даже два, и печальный жизненный опыт никак не может заставить меня от них отказаться. Первое убеждение состоит в том, что практически всё на свете можно объяснить любому заинтересованному слушателю: несколько упростив, показав на пальцах, поотвечав на вопросы и дополнительно растолковав. Я не люблю думать, что бывают такие случаи и такие люди, что нельзя научить: ну в смысле науки, жизнь она сложнее, по жизни бывает так, что нужно пощупать своими руками и увидеть своими глазами, иначе не поймешь. Второе же мое убеждение, проистекающее из многолетней привычки к своей профессии, состоит в том, что ничего такого сложного я не делаю. Ну понятно, нельзя выловить прохожего на улице и в пять минут пояснить ему про сигма-алгебры и двойной интеграл. Но про какую-нибудь альфу паевого фонда или разницу между опционом и фьючерсом вполне можно пояснить даже прохожему, чего там сложного-то. Поскольку я неисправим, сейчас здесь будет рассказ, с шутками и прибаутками, про тестирование гипотез методами матстатистики и что это значит. Задавайте в каментах вопросы, если что.

Давайте возьмем простой, приятный сердцу финансиста пример. Скажем, я придумал торговую стратегию, которая дает доходность выше рыночной. Накупил акций, сижу и смотрю в конце каждого месяца: рынок вырос на 1%, мои акции в среднем выросли на 2%. Следующий месяц: рынок вырос на 2%, мои акции в среднем выросли на 5%. Еще месяц: рынок упал на 1.5%, мои акции упали на 2.5%. Ну бывает, не фартануло. В общем, наблюдал я так лет пять, посчитал средний рост своих акций, посчитал средний рост рынка за тот же период, первое больше второго. Хорошая, годная стратегия.

А теперь начинается матстат. Мы можем взять, например, Эксель и протестировать разницу двух средних темпов прироста на статистическую значимость. Эксель выплюнет нам такую цифирь, которая называется p-value – это, грубо говоря, вероятность увидеть то, что мы видим, в предположении, что на самом деле наша торговая стратегия не представляет собой ничего особенного и не должна бы расти быстрее рынка. Ну, скажем, за пять лет рынок отрос на 40%, а купленные по торговой стратегии акции отросли на 41% - это небольшая разница, она может легко возникнуть от того, что нам просто фартануло – и Эксель выплюнет p-value=0.8, то есть вероятность такого фарта (или сравнимого не-фарта) 80%, ничего особенного не произошло, такого результата можно легко добиться, просто набрав акций наобум, никакой стратегии не нужно. А вот если рынок отрос на 40%, а стратегия на 60%, и Эксель выплюнул p-value=0.01, то, значит, происходит что-то интересное, наша стратегия действительно отличается от остального рынка и выбранных наобум акций – вероятность получить 60% по выбранным наобум акциям, когда рынок вырос на 40%, выходит всего 1%.

В матстате это расписывают так: у нас есть исходное скептическое представление о состоянии мира: «Наша стратегия не представляет собой ничего особенного и не обгонит рынок». Это называется нулевая гипотеза. И есть та гипотеза, которую мы, собственно, и хотим проверить: «Наша стратегия – хорошая, годная стратегия». Это альтернативная гипотеза. И есть p-value, то есть вероятность увидеть то, что мы видим, при условии, что нулевая гипотеза верна. Если p-value<0.05, мы рассуждаем так: «при условии, что нулевая верна, происходит что-то странное, события с вероятностью меньше 5% так просто не случаются – значит, нулевая гипотеза не верна, мы ее отвергаем, принимаем альтернативную». Предвосхищая вопросы, почему 5%, а не 7% и не 3% - нипочему, просто так принято во многих научных тусовочках.

Для чего все это нужно? Для того, чтобы различать годную стратегию от фартовой. Годная стратегия будет работать и в новой выборке, например, в следующие пять лет. А фарт переменчив, фартовая стратегия в следующие пять лет может стать и нефартовой.

Но вот, например, бывает так, что рынок за пять лет отрос на 40%, акции, купленные по нашей стратегии, отросли на 60%, разница ничотак. А Эксель или какой статпакет смотрит на то, как колбасило в этот период и рынок, и нашу стратегию, и выдает, собака, p-value=0.12. То есть, еще раз, мы договорились в прошлой серии, что мы тестируем альтернативную гипотезу «наша торговая стратегия работает» против нулевой «стратегия не работает, просто фартануло». И мы отвергаем нулевую, если p-value<0.05, то есть вероятность наблюсти ту разницу между доходностью стратегии и рынка, которую наблюли, меньше 5%. А у нас вероятность 12%, то есть нам могло и фартануть, с вероятностью 12%. И мы не отвергаем нулевую – но это не значит, что мы ее принимаем. Я бы такую стратегию все равно юзал, даже с осознанием того, что в следующем периоде может не фартануть – при такой p-value Эксель скажет нам, что с вероятностью 95% в следующей пятилетней выборке доходность стратегии будет где-то между «рынок минус 5%» и «рынок плюс 45%». То есть да, исключить вероятность того, что доходность будет ниже рынка, мы не можем, и потому нулевую не отвергаем, но расклад мне нравится. Этот расклад, кстати, называется доверительный интервал – можно, я пока не буду про него дополнительно рассказывать? Мне нормальное распределение aka bell curve нарисовать негде, а без этого я не умею.

А бывает, конечно, и так, что мы тестировали и таки получили p-value<0.05, нулевую отвергли, приняли альтернативную. Значит ли это, что теперь все в порядке, альтернативная гипотеза верна? Да щаззз. У нас просто такое правило, что, если то, что мы наблюдаем, при условии верности нулевой гипотезы случается с вероятностью меньше 5%, то мы отвергаем нулевую и принимаем альтернативную. То есть мы неявно предполагаем, что события с вероятностью 5% и меньше невероятны, их не бывает – это, строго говоря, дурацкое предположение называется «тестирование на 5%ном уровне значимости», все так делают – и экономисты, и медики, и социологи.

На самом деле события с вероятностью 5% вполне себе бывают – в 5% случаев. Люди вон даже в лотерею выигрывают. А для матстата случаемость редких событий означает то, что, если пробовать, скажем, идиотские торговые стратегии, которые не должны работать и не работают, 5%ам из них фартанет настолько, что мы отвергнем нулевую и запишем их в работающие. Ровно так же работает тестирование лекарств от рака или какой-нить анализ крови на сифилис – иногда мы получаем результат, который на самом деле не результат, это называется false positive.

Что не так с false positive при анализе на сифилис, все понимают – потраченные нервы. А в других случаях false positive означает, что научно одобренная стратегия (нулевая отверглась, как говорится у статистиков – статистическая значимость есть) перестанет работать в новой выборке. Вроде бы успешная торговая стратегия в следующие пять лет с большой вероятностью станет расти даже медленнее, чем рынок, новое и научно проверенное лекарство от рака окажется фигней, сравнимой с плацебо, – при тестировании фартануло, а больше не фартанет, вероятность такого же фарта 5%. А что с этим делать, как настоящие торговые стратегии и лекарства отличать от липовых – об этом в следующей серии.
осенняя мордочка

Comments: Hidden Cost

Да ведь по всему миру точно то же самое. Бог теперь остался в американских деревнях разве что. И, как ни странно, в России - достаточно в церковь прийти на праздник, чтобы увидеть, что Бог-то жив. Живое оно всегда такое в нашем мире, неудобное, грязненькое.

"Они глубоко уверены, что если удастся организовать крестьян в коллективы, добыть хлеб, а потом всё остальное, необходимое для жизни, то вот и всё. И так они этим живут, иногда же, когда вообразят себе, что нигде в свете не было такого великого коллектива, приходят прямо в восторг."

Весь наш современный мир в двух строчках, ну разве что слово коллектив выкинуть. А так ведь любого спроси, что простого писателя в интернетик, что высоколобого политолога: почему считается, что современное общественное устройство лучше прежнего? Почему современные ценности лучше прежних? Разговор сведется к бытовым удобствам, "вот и все". Ну вот реально, "нужен парламент, разделение властей, и чтобы женщины голосовали, потому что посмотрите какие зряплаты у программистов в Калифорнии". Других причин желать гражданских свобод нет. Встал бы какой Локк или Руссо, как дал бы им палкой по голове! Куда бы как было хорошо.

А разница между Россией и Западом в этом смысле та, что в России в революцию все в одночасье рухнуло, и можно показывать на образец, как вот оно было. Можно даже точно сказать, когда поломалось, и вздыхать, как варварски было уничтожено. А тут, за кордоном, как-то потихоньку подгнило и осыпалось, даже не поймешь, когда именно, и когда уже гнилое было, а когда еще здоровое. И обвинить некого, вроде все хотели как лучше, и Линкольн был молодец, и Форд умница, и ФДР, говорят, отличный. А получилось то же самое, в ту же точку пришли, да еще не с тем ускорением, другого знака. Хотите посмотреть на движение «долой стыд» - гуглите top freedom и wnbr, хотите посмотреть на «теорию стакана воды» - гуглите hookup culture, хотите посмотреть на комсомольскую пасху – гуглите dead white males.

Я где-то, может, даже в вашем журнале, встретил интересную мысль, что любое разрушение традиции, уклада, табу или чего-то такого высвобождает спрессованную в этой традиции энергию. Это как копилку грохнуть - за счет этого можно что-то хорошее сделать, но только один раз.

Вот цена разрушений, которые произвел 20й век, она, кмк, во многом именно в этом - что у нас незаметно кончается топливо, мы прогуливаем неприкосновенный запас, оставленный предыдущими веками, а добавить к нему не умеем. И когда-нибудь горько об этом пожалеем, когда НЗ действительно понадобится, а его не будет. А пока, если не думать о будущем, картина ровно обратная: прогресс, богатство, бытовые удобства. И кажется, что цены у бросания в топку традиции нет, даже наоборот, от этого одна только польза.

В российской истории, опять же, этот расход НЗ выражен более грубо и осязаемо, словно "в назидание народам древности", если уж разрушать святыню – то в одночасье и динамитом, а не постмодернизмом ее медленно разлагать, русский человек вообще прям, честен и горяч. Вот колокола скинули и переплавили, вот из церквей вооруженные комиссары сделали клубы и библиотеки, вот демографический взрыв весь сгинул в войнах первой половины 20 века. А на условном Западе то же самое куда тоньше выражается. Скажем, я поездил по Европе и бывал несколько раз в церквях, которые превратили в книжный магазин или в пиццерию. Без комиссаров обошлось, просто получилось так. И потому мало кто обратит внимание и задумается. Да и кто задумается, не всегда додумается до того, что тут не слабо посещаемую церковь сменили на популярную пиццерию, тут еще из будущего заняли (или сбереженное промотали).
осенняя мордочка

Wife Sales, Part 2

Вот подоспела и вторая часть рассказа о том, как в 19ом веке англичане продавали своих жен с аукциона, детали чего нам поведали Питер Лисон и его отважные коллеги: https://www.peterleeson.com/Wife_Sales.pdf. Кратко напомню диспозицию: в викторианской Англии удачно вышедшая замуж дама была обеспечена на всю жизнь (ну или по крайней мере на всю жизнь ее мужа), потому что, в отличие от современности, муж не мог ее выгнать вон просто потому что ему захотелось. Закон возлагал на мужа обязанность содержать жену и детей сообразно его средствам (нет, треть зарплаты на алименты жене и трем детям это не оно), платить по сделанным ею долгам, а некоторых простолюдинов, бывало, и сажали в тюрьму за то, что жена их стащила что-то на базаре: дескать, она-то что, ты-то куда смотрел, глава семьи? Муж и жена по сути образовывали такое подобие юрлица «семья», которое вовне представлял муж, раз уж с него весь спрос.

Разумеется, хотя развод был почти невозможен де-юре, он существовал де-факто: продолжая содержать жену и детей, муж мог жить отдельно. Жена имела право с него это содержание истребовать, даже и по суду, а также могла наделать от его имени долгов. Муж же имел право, соскучившись без семьи, истребовать к себе жену и/или детей. Некоторые коварные мужья, приметив, что жена, с которой он развелся, уже устроилась на содержание не только к нему, пытались открутиться от обязанности ее содержать, доказав ее измену и получив либо полный развод, либо квази-развод, при котором содержать жену не нужно, но и в другой брак вступить не можно. Женам, конечно, жить под таким дамокловым мечом тоже не нравилось – ишь, из теплого викторианства да в холодный 21й век, у нового-то мужчины, без развода с мужем, обязательства ее содержать не возникало. Хочет, так содержит, а как прошла любовь, так бросит. Не, это по викторианским меркам и не брак никакой, живешь как позорная женщина.

В общем, это подвешенное состояние, которое не вместе и не врозь, мало кому нравилось, расходящиеся супруги пытались даже заключать контракты, в которых муж отказывался от своего права истребовать к себе жену и детей, но одновременно и объявлял о том, что по долгам жены платить не будет, и сумму алиментов урежет до нашенской, прогрессивной. Стороны уповали на свободу договора, но английские суды до середины 19ого века такие контракты защищать не торопились, зато почему-то снисходительно относились к народному обычаю избавиться от жены путем продажи ее на ярмарке. Если продал, то, понятное дело, больше ты ее содержать и платить по ее долгам не должен, пусть это делает тот, кто купил, но и ты уж ее к себе истребовать не сможешь, ибо уплочено. А у проданных жен, по довольно удивительному мнению английских судей, в результате сделки, где они были не субъектом, а объектом, возникало право требовать своего содержания уже у покупателя: «бачили очи, що купували», купил жену – теперь корми, так заведено. (Насчет «бачивших очей» - на стр. 363-365 в статье можно ознакомиться с честными описаниями продаваемых жен, в которых есть едкий английский юморок).

Рабство в то время в Англии уже отменили, сподобились в конце 18ого, вроде бы, века, да и без того торговать свободными людьми было нельзя, так что продажа жены была продажей формальной – только с ее согласия и, как правило, либо любовнику, либо обратно тестю. Лисон и соавторы пишут:

«Among the 218 cases E.P. Thompson (1991, p. 430) collected covering the years from 1760 to 1880, he found only four instances in which a wife whose husband offered her for sale clearly did not consent to the transaction. Only one of these sales transpired despite the wife’s protest, and this case of allegedly successful coercion is suspect. After her sale, the supposedly unwilling wife wrote a letter of complaint to the magistrate. But she did not complain that she was sold against her will. She complained that her former husband was not honoring the terms of her sale agreement: he was pestering the man he sold her to for more money.

The offer to purchase seems to have been made by the lover on most occasions” (Menefee, 1981, p. 78). For instance, one husband “from West Hallam, named Hart, sold his wife in Nottingham Market-place, for 1s., to a fellow named Smith, with whom the woman had been living for several years. Thus adultery appears to be the “most common... cause for sales... often, but not exclusively, by the wife” (Menefee, 1981, p. 63) ... In other cases wives’ winning bidders were not men seeking new mates at all. They were wives’ family members, purchasing their sister’s or child’s right to exit her unhappy marriage

As one historian notes, “in almost all examples” we have of wife sales, “there was a tendency for the wife to be upwardly mobile.” Indeed, “in no case was the woman left with a partner who was demonstrably socially inferior to the man who sold her” (Menefee, 1981, p. 55).»


Поскольку я ожидаю вопроса от женщин, любящих симметрию и считающих, что на каждый патриархат должен быть где-то матриархат, а на многоженство – и многомужество, то освещу вопрос и о том, почему негодных мужей не продавали так же с аукциона, как хорошую, годную тягловую скотинку. Причина на то чисто экономическая, и догадаться о ней можно из русской классики. Вот, например, Тургенев приводит в «Дворянском гнезде» ситуацию фактического развода:

«Я не могу больше вас видеть; полагаю, что и вы не должны желать свидания со мною. Назначаю вам 15 000 франков в год; больше дать не могу. Присылайте ваш адрес в деревенскую контору. Делайте что хотите; живите где хотите. Желаю вам счастья. Ответа не нужно».

Как помнят читавшие трогательную историю любви Лизы и Лаврецкого, забыть об оставленной во Франции изменщице Лаврецкому не удалось: она промоталась, вернулась в его вотчину и испортила ему перспективы двоеженства. А потом опять уехала:

«Что касается до нее, то она по-прежнему постоянно живет в Париже: Федор Иваныч дал ей на себя вексель и откупился от нее, от возможности вторичного неожиданного наезда».

Вот так и викторианские мужья выкупались у жен на свободу сами, без чужой помощи. О сумме отступных и шла в высших классах торговля: если на свободу хочет муж, он установит содержание жене побольше, если на свободу хочет она, то согласится на содержание поменьше. Нобелевский лауреат по экономике Гари Беккер даже сформулировал правило о распаде несчастливых браков в духе теоремы Коуза: как развод ни запрещай, если супруги хотят разбежаться, или если один хочет разбежаться больше, чем другой хочет не разбегаться, - все равно разбегутся. Поторгуются, утрясут сумму отступных – и безо всякой совести, во славу экономической эффективности…

Так оно в теории; на практике же хорошо применять эту теорию, когда пространство для торговли составляет 15 тысяч франков в год по ценам середины 19ого века: даже в абсолютных величинах это сотня теперешних килобаксов в год, а в относительных величинах, по сравнению с окружающими французами середины 19ого века – будешь жить как современный мультимиллионер. Тут, право, есть, о чем поторговаться, когда муж по закону торчит жене примерно такую сумму.

А вот что делать, если максимальное содержание, которое может назначить бедняк муж, при всем его желании таково, что при попытке на него жить своим домом только-только ноги не протянешь? Тут торговаться уже не о чем, не может же желающая избавиться от брачных уз жена взять с мужа, не особо желающего лишиться хозяйки дома, на свое содержание ноль, а то и меньше ноля, на такие деньги не проживешь. На это циничный экономист Гари Беккер имеет сказать, что если беднякам развод не по карману, то разрешай его, не разрешай, а нищета их друг к другу прижмет.

А вот Лисон и соавторы имеют на это возразить: если поступаться в смысле содержания жене особо нечем, а задаром муж без хозяйки в доме оставаться не хочет, то деньги можно взять со стороны – например, за счет продажи жены на аукционе. Из этого следует, что продажа жен в Англии 19ого века была делом бедноты: и впрямь, в статье есть средние и медианные цены с таких аукционов. Жены в среднем уходили с аукциона за шесть фунтов без четверти, а медианная цена была всего треть фунта. Деньги не так чтобы совсем маленькие: если выразить в средних зарплатах, один фунт 1800 года можно приравнять примерно к 5000 долларам в современной Америке, это пара медианных месячных зарплат чистыми. Но и не очень большие это деньги, не тургеневских масштабов.

Поэтому под конец статьи Лисон сотоварищи делают оптимистичный вывод о том, что, как говорится в народе, «вода дырочку найдет»:

«The institution of wife sales suggests we might profitably render the Coase theorem in more encompassing terms than it is usually rendered. That rendering is this: where gains from trade exist, people find ways of overcoming hurdles that stand in the way of their ability to capture them. The presence of these gains alone may be enough to generate a tendency for individuals to capture them — i.e., a tendency toward efficiency»

А мы наконец припомним комедию Бернарда Шоу «Пигмалион», в народе более известную как «Моя прекрасная леди», дабы объяснить, откуда у Лисона в таблице на стр. 372 взялись огромные максимальные суммы продажи за 230 и 150 фунтов, создавшие нехилую разницу между средней и медианной ценой проданной с молотка жены. Дело, подсказывает нам Шоу, не всегда в отсутствии у продаваемой денег на выкуп себя самой, а в мужниной жадности. Вот мусорщик Дулитл у Шоу был честный малый и взял с Хиггинса ровно 5 фунтов, среднюю аукционную цену из таблицы Лисона:

«Дулитл. А знаете, хозяин, по правде говоря, вы мне здорово нравитесь. Если девчонка вам так уж нужна, пусть остается. Ведь если глядеть на нее как на женщину, ей-богу, она годится по всем статьям – хорошая, красивая девка. Вы, я вижу, человек справедливый, хозяин! Не хотите же вы, чтобы я уступил ее просто так, за здорово живешь? Что для вас пять фунтов? И что для меня Элиза! (Возвращается к стулу и торжественно садится.)

Пикеринг. Вам следует знать, Дулитл, что у мистера Хигинса вполне благородные намерения.

Дулитл. Само собой, благородные, хозяин. Иначе я запросил бы пятьдесят фунтов.

Хиггинс (возмущенно). Вы хотите сказать, бессердечный негодяй, что продали бы родную дочь за пятьдесят фунтов?

Дулитл. Продавать ее заведенным порядком мне ни к чему. Другое дело, услужить такому джентльмену, как вы. Тут я готов на все, верьте слову.

Пикеринг. Неужели вы начисто лишены моральных устоев?

Дулитл (откровенно). Я не могу позволить себе такую роскошь, хозяин. Да и вы не смогли бы, окажись вы в моей шкуре. Да и что тут особенного? Как, по-вашему, уж если Элизе перепало кой-что, почему бы и мне не попользоваться?»
осенняя мордочка

Wife Sales, Part 1

Сегодня Питер Лисон и примкнувшие к нему профессора расскажут нам о том, как в 18м и 19ом веке в Англии продавали жен с аукциона: https://www.peterleeson.com/Wife_Sales.pdf. Вопреки тому, что сейчас все подумали про работорговлю, дело обстояло совсем не так, а то и писать, и читать такую статью было бы неинтересно.

The resulting transactions enabled unhappy wives in inefficient marriages to exit those marriages where English law otherwise prevented them from doing so. As we describe below, the wives who participated in wife sales chose to participate, and even those who seemed to do so reluctantly had the power to veto their sales. This ensured that wives were sold only when they preferred being sold to remaining in their existing marriages and only when they were sold to men they preferred to their existing husbands as spouses.

Как же англичане в самый расцвет своей империи дошли до жизни такой? Трое храбрых профессоров, не побоявшихся копать такую тему, поясняют:

We argue that wife sales were an institutional response to an unusual constellation of property rights in English law before the turn of the twentieth century. That constellation simultaneously required most wives to obtain their husbands’ consent to exit their marriages and denied most wives the right to own property.

Здесь придется уже комментировать: авторы называют ситуацию, когда женщина не может иметь право собственности и не может развестись, unusual constellation, то есть необычным стечением обстоятельств. Как, разве так не было везде и всю историю? Не было – например, в Российской империи в то же самое время (18-19ые века) имущество супругов было полностью раздельно, и муж не имел права собственности не только на то имущество (имение/капитал), с которым женщина пришла в брак, но и на те доходы, которые она получает с него во время брака. Совместно нажитое, говорите? Пфуй, не смешите моих императриц. Великолепный Шершеневич поясняет в Курсе гражданского права:

Было высказано мнение (Оршанским), что начало раздельности [имущества супругов] основано не на исторических данных, не на указах, даже не на склонности к этой системе составителей Свода [Законов], а только на отсутствии всяких постановлений, ограничивающих независимость незамужней женщины. Однако такое объяснение кажется мало вероятным ввиду бытовой важности вопроса. Очевидно, Свод Законов не стал в противоречие жизни, а, напротив, соответствовал обычаям. На отсутствии указов можно было бы основать с одинаковым успехом и запрещение женщине распоряжаться своим имуществом.

Что же такого придумали англичане, чтобы вышло не по-русски и даже немного не по-людски? Питер Лисон сотоварищи проводят для нас краткий экскурс в семейное право Англии и Уэльса 18ого и 19ого веков.

Industrial Revolution-era English law called an unmarried woman’s legal status feme sole. Such a woman could own property, enter contracts, and enjoyed freedom of her person. In these respects, legally, she was like a man.

Вот это уже называется опаньки. Оказывается, все офигительные истории, как женщину, словно вещь, во всех странах и всю жизнь передавали с рук на руки мужчины, которые все решали за нее, - все эти истории были враньем. Совершеннолетняя незамужняя женщина (ни разу не бывшая замужем, овдовевшая или еще как лишившаяся мужа) была с точки зрения гражданского права все равно что мужчина. Крупная промышленница вдова Клико, чье шампанское и по сей день отличное, шлет всем приветы и передает, что и во Франции была та же фигня. И в Германии, и в Италии было в этом смысле все то же самое – и в России тоже, разумеется.

Оставим на некоторое время вопрос о том, можно ли было эти равные права в полной мере реализовать, чтобы побыстрее добраться до сути того, что в статье называется unusual constellation. Так что же случилось в Англии и Уэльсе с замужними женщинами?

Upon getting married English law converted a woman’s status to feme covert. For the typical wife, all the property she owned before marriage, and all that would have come into her possession as an unmarried woman, such as inheritance, her wages from working, and the revenues generated by real estate she formerly owned, became her husband’s exclusive property.
A married woman also lost the right to enter contracts. Indeed, she lost most of her legal personality. Those rights and attendant obligations, for example, responsibility for debts a wife incurred on her husband’s behalf, accrued to her husband too.
In return for surrendering her property rights to her husband, a woman who married received a legal claim to her and, if she had any, her children’s maintenance from her husband. The law required him to provide them sustenance and shelter consonant with his means. The sacrifice most women were willing to make to obtain such support — relinquishing their property rights and much of their personal freedom — attests to the importance they attached to it.


Тут придется комментировать уже много. В первом абзаце циничные экономисты, стремясь прояснить экономическую картину, проскакивают мимо довольно занятной юридической реальности 18-19ого века, состоявшей в том, что брак с точки зрения английского законодателя формировал новое лицо (правовую фикцию, ну почти как юрлицо), именуемое семья. В этом лице растворялось имущество жены – но и имущество мужа растворялось тоже. С одной стороны, циничные экономисты говорят нам, что, поскольку это новое лицо «семья» вовне представлял муж, последним «растворением» можно и пренебречь. С другой – никакой отдельной собственности, которой можно было бы не отвечать по долгам жены, не учитывать в суде, когда жена влупит тебе иск о том, что ты не выполняешь своей обязанности по «содержанию жены и детей соразмерно своим средствам» - никакой такой «только своей» собственности у английского мужа 18-19 веков не было. В принципе, если в этой схеме прикрутить к мужу fiduciary duty (который сейчас имеет управляющий деньгами инвесторов), чтобы муж не смог так просто отчуждать имущество семьи, а только имея уверенность, что отчуждение семье на пользу, иначе посудят, мужу бы в этой схеме захорошело серьезно. Только fiduciary duty прикручивать было не к чему, личность мужа в семье тоже аннигилировала. Было два живых теплых человека, а стала одна правовая фикция Mr. & Mrs. John Smith. А мистера и миссис как отдельных людей с точки зрения права не было, не положено.

Главный вопрос, конечно, в том, как англичане дошли до жизни такой. Дело в том, что законодатель, как всегда, хотел хорошего, но был юрист. А юристы не понимают, что законы – это система стимулов (тогда как экономисты видят только систему стимулов, как в предыдущем абзаце, и фиг когда подумают, что fiduciary duty прикручивать некуда). Видя хороший, работающий обычай, юристы норовят закрепить его законодательно, полагая, что стоит написать закон, и все начнут вести себя по закону, а если нет, то их надо наказать, и они будут вынуждены соблюдать закон.

Чтобы отвлечься от английских браков, приведу пример из мира финансов. Во многих странах законодателю приходит в голову озаботиться тем, чтобы при первичном размещении акций (IPO) молодые компании были уже прибыльными и не морочили мелким инвесторам голову обещаниями выйти на прибыль как только, так сразу. В этих странах, которые не Америка и не Англия (опять Англия, ну ладно), большинство компаний уже при первичном размещении прибыльны, чтобы продаться подороже, и остается только немного отсеять негодные неприбыльные компании, чтобы уже всем инвесторам было хорошо – как думает законодатель.

В общем, законодатель хочет хорошего, но он же юрист, поэтому в таких случаях для него бывает сюрпризом то, что прибыльных молодых компаний после такого закона становится больше, многие из них исключительно в рамках закона подчищают себе бухгалтерскую отчетность и не только кормят инвесторов баснями о светлом будущем, но и врут им о настоящем. И уж совсем неожиданным для хотевшего хорошего законодателя становится то, что для тех компаний, которые на первичное размещение не пошли, вырастают ставки банковского кредита и ухудшаются условия, которые предлагают им венчурные капиталисты. И это касается не только неприбыльных компаний, которых законодатель хотел не пустить на рынок акций, но и для всех остальных, которые туда и не собирались, но раньше имели такую возможность и при ее помощи объясняли кредиторам, что на них, кредиторах, свет клином не сошелся.

Последнее соображение возвращает нас к семейному законодательству Англии и Уэльса 18-19ого века, где законодатель пронаблюдал добрые народные обычаи, по которым в хорошей семье все общее, а муж ездит продавать на рынок свинью, потому что у жены дети малые на руках. И решил законодатель эту ситуацию закрепить законодательно как обязательную, ибо работает же, и помог законодатель продававшему свинью мужу, чтобы никто не сомневался в его полномочиях свинью продавать. И напортил законодатель всем остальным.

Наконец, надо прокомментировать и последний абзац в цитате из статьи, в котором мои прекрасные коллеги пишут, что английские женщины 18-19 веков добровольно отдавали свою собственность и права в руки мужу, в обмен на его обязательство их, английских женщин 18-19 веков, содержать, платить по их долгам и даже садиться в тюрьму за их прегрешения. То есть как это добровольно? Неужели никто за косы к венцу не тащил? Неужели на такое можно пойти добровольно? Нам же рассказывали... Так нам опять все врали.

At least outside the nobility, the dominant pattern of family formation in eighteenth- and nineteenth-century England was for individuals to choose whom they wished to marry. The freely given consent of both parties has been considered a core tenet of marriage in England since the thirteenth century. Even the exertion of parental pressure in marriages had ebbed by the eighteenth century. Largely as a result of early industrialization, English youths were earning wages earlier and, as such, were less susceptible to parental influence (Gillis, 1985, p. 119). Moreover, the combined effect of low life expectancies and high average age of first marriage meant that many young people had already been living away from home and may have even lost one or both of their parents before the time came to marry (Adair, 1996, pp. 129–148; Hill, 1994, p. 185).


И под конец можно вернуться к вопросу, который я обещал осветить в самом начале: в 18-19ых веках незамужняя женщина с точки зрения гражданского права ничем не отличалась от мужчины, но могла ли она эти права должным образом реализовать и прожить одна? Действительно, женские зарплаты были тогда намного меньше мужских – частью от того, что для многих работ требовались мужская физическая сила и выносливость, но частью и от того, что женщины разумно предвидели, что сделают выбор в пользу замужества, после которого на мужа аж прям законом будет возложена обязанность их содержать без особых перспектив от этой обязанности открутиться, и потому не спешили повышать свою квалификацию. Женщины 18-19ых веков были менее производительны и получали поэтому меньшую зарплату – частично эту разницу в производительности устранил технический прогресс (а вовсе не борьба за права и не митинги суфражисток), частично она исчезла в связи с распадом старой модели семьи с обязательством мужа содержать жену, после которого женщины стали всерьез готовиться содержать себя сами (хотя в Англии и бывших колониях, включая Америку, и до сих пор есть алименты неработающей жене при разводе, даже если детей нет).

А про самую статью и продажу жен с аукциона поговорить сегодня не получилось, как и не получилось поговорить про то, как англичане вышли из ситуации, красиво названной unusual constellation, и так пост километровый вышел. Но иначе никак, нужно сначала изучить среду, в которой эти аукционы происходили, какая она была на самом деле, а не в современных мифах.
осенняя мордочка

Ordeals

С нами снова Питер Лисон, и на этот раз он расскажет нам про испытания водой и огнем https://www.peterleeson.com/Ordeals.pdf Словно в подтверждение профессорского варианта закона Мерфи, «если что-то можно понять неправильно, это поймут неправильно», в сознании наших современников эти испытания почему-то сплелись с охотой на ведьм, во время которой связанных женщин бросали в воду и снимали обвинения только с тех, которые тонули. На самом деле, все было не так, а совсем наоборот: испытания водой и огнем, в том числе и упомянутое бросание в воду, употреблялись строго до возникновения инквизиции и уж тем более до Реформации, в которую только ведьм и жгли, а бросали в воду не женщин, а мужчин, потому что поджарый мужчина-труженик имеет меньше жирка, скорее пойдет на дно, откуда его тут же достанут в живом виде и оправдают по всем пунктам обвинения. Но обо всем по порядку.

Идея испытаний водой и огнем, на самом деле, очень проста: крепко верующий народ 9-13 веков искренне верил, что невинный сможет достать камень из кипящего котла, или пронести в руке раскаленный кусок железа, или пройти по углям, и не потерпеть никакого вреда по милости Божией, а вот виноватого огонь обязательно обожжет. В такой ситуации установить, кто врет о своей невиновности, а кто нет, очень просто: виновный от испытания откажется и будет наказан, но хотя бы не обожжется, и за покаяние ему наказание немного скостят; а невиновный на испытание пойдет, после чего испытание можно и не проводить, потому что на него соглашаются только невиновные.

Испытание, конечно, проводили, чтобы было чем пугать виновных: священник и уже гарантированно невиновный обвиняемый (раз уж он согласился) заходили в пустой храм, священник грел брусок железа на камнях, долго читал молитвы, в храм тихонько входили солидные граждане и стояли у стеночки. Потом священник брал щипцами уже остывший железный брусок, клал его в руку обвиняемого, и о чудо! В общем, довольно прозрачное надувательство, но, однако, откуда взяться подозрениям – результаты ведь полностью совпадали с тем, чего все и ожидали: тот-то разбойник в прошлом году, он как услышал об испытании огнем, так весь затрясся и во всем повинился, а наша Агнета, за которую половина города держала кулаки, - она вот она, стоит сияющая и невредимая. Есть Бог на небе! Какие уж тут могут быть сомнения или подозрения.

Разумеется, и в Божьем стаде найдется паршивая овца, которая дерзнет пройти испытание, даже будучи обличаема совестью. Поэтому совсем уж всех проводить через испытание невредимыми священник не мог, надо было и подтвердить поговорку «Бог шельму метит». Во-первых, на роль «помеченных шельм» шли рецидивисты: если кого-то привели с обвинением в конокрадстве уже в третий раз, то, вероятно, он и первые два раза о своей невиновности врал, а на третий раз уж и совсем страх Божий потерял. Вот с ним священник не читал бесконечные молитвы над очагом, и рецидивисту попадал в руку по-настоящему раскаленный брусок железа.

Во-вторых, с отправлением правосудия не торопились: священник долгое время проводил с обвиняемым, рассказывал ему о том, как Бог спасает тех, кого оговорили, и как Он карает нераскаянных грешников, лгущих о своей невиновности и клянущихся в ней даже и в храме. Обвиняемому предлагалось и исповедоваться, и помолиться как следует – и частенько даже в случае с ушедшим в глухую несознанку опытный священник начинал чуять, что дело тут нечисто, что виноват этот обвиняемый – к делу это, конечно, не пришьешь, суду чуйку не предъявишь, а вот нагреть брусочек получше всегда можно.

Для описания того, как священнику посрамить разбойников-скептиков, Лисон даже написал маленькую модель на стр. 700, итогом которой стала формула оптимальной доли не прошедших испытание в верху стр. 701. Формула работает тогда, когда по мнению разбойников вероятность быть выведенным на чистую воду Господом Богом (она же буква ро) меньше отношения малого и большого наказания (для сознавшихся и для не прошедших обряд). Если разбойники у нас верующие, и вероятность эту оценивают выше, то они от испытания огнем откажутся, даже если его проходят все, кто сунулся.

Лисон дифференцировать не стал, а я так не премину. Во-первых, очевидно, что способом снижения доли тех, кому придется совать в руку раскаленный брусок, чтобы другим было неповадно (она же гамма), является либо снижение наказания при чистосердечном признании (оно же тета) до испытания, либо увеличение наказания для тех, кто испытания не пройдет (оно же бета), в том числе путем нанесения им травм при испытании. Это снижает как пороговое значение уверенности в вещах невидимых, при которой еще можно всех, вызвавшихся быть испытанными, отпускать в итоге с миром, так и оптимальную долю не прошедших испытание, если уверенность уже стала ниже пороговой доли.

Во-вторых, если чуть более муторно продифференцировать оптимальную долю не прошедших испытание по вероятности совершения Божественной справедливости, то получится, что эта доля монотонно растет после того, как скептицизм преодолеет пороговое значение. Конечно, поначалу можно будет обходиться рецидивистами да теми, кого священник вынюхал в ходе собеседования, но вскоре и просто случайные жертвы могут в ход пойти. Лисон по этому поводу пишет в заключительной секции

"My analysis suggests that optimal legal institutions depend partly on the beliefs of the people they encompass. For example, the legal regime that is efficient in a society in which people believe firmly that God curses cheaters is different from the legal regime that is efficient in a society in which people do not believe this. In the former society, superstition does part of the work that we normally ask state-made law and punishment to do. Ceteris paribus, the efficient legal regime in the latter society involves more state-made law and punishment than it does in the former. Similarly, in a society in which citizens believe strongly that trials of fire and water are iudicia Dei, such as medieval society until the thirteenth century, it is cheaper to use such trials to establish accused persons’ guilt or innocence in certain cases than it is to use other methods for this purpose that do not leverage citizens’ beliefs, such as trial by jury or inquisition".

В статье Лисона даже есть немного статистики и прочих подробностей, подтверждающих его взгляд на суть испытания огнем как способ выяснить правду, сыграв на верованиях народа. Конечно, испытания не проводили, если имелись доказательства, а прибегали к ним только в сомнительных случаях. Нехристям и клятвопреступникам испытаний не полагалось, потому что они все равно страха Божьего не имеют (надо полагать, что в сомнительных случаях им просто вкатывали по всей строгости закона). Солидным, богобоязненным гражданам испытание огнем могли даже заменить клятвой на Библии (но смотри, борода: если тебя во второй раз потащат к суду, тут уж ты одной клятвой не отделаешься!) А большинство из тех, кто не покаялся в содеянном, испытания проходили:

The Regestrum records hot-iron ordeals that Hungarian clerics administered in the basilica of Nagyvarad between 1208 and 1235. These records include outcomes for 308 cases involving ordeals. In 100 of these cases, the ordeal was aborted before it produced a final result, typically because the parties settled. My theory suggests that defendants in these cases were guilty, but of course there is no way to know whether this was so. Examining the outcomes of the 208 cases in which defendants underwent ordeals is more instructive. The data are telling: probands failed their ordeals in only 78 cases, or 37.5 percent of the time. Probands passed their ordeals in 130 cases, or 62.5 percent of the time

Fourteen of the 16 probands who underwent cold-water ordeals passed. All three probands who underwent hot-iron ordeals passed. On the basis of these data, ordeals exonerated English probands 89 percent of the time


И напоследок про ведьм, бросаемых в воду (а на самом деле нет):

Ninety-one ordeals appear in England’s eyre rolls between 1194 and 1208. Eighty-four of the probands are male, and seven are female. Judges ordered 79 of the men to cold-water ordeals, one to the hot-iron ordeal, and four to unspecified ordeals. They ordered all seven women to hot-iron ordeals (Kerr, Forsyth, and Plyley 1992, 581). Thus, while judges ordered men to cold-water ordeals between 94 and 98.8 percent of the time, they never ordered women to cold-water ordeals. Two cases that involve a man and woman jointly accused of the same crime are particularly instructive. In one case, the defendants were accused of burglary. In the other, they were accused of murder. In both cases, judges ordered the men to cold-water ordeals and the women to hot-iron ordeals (Maitland 1887 I, nos.12 and 119).

Для тех же, кому подобные испытания (прекращенные в 13ом веке католиками по богословским соображениям, но хотя бы замененные потом ученой инквизицией и судами присяжных), кажутся делом давно минувших дней, у Лисона есть и вторая статья, https://www.peterleeson.com/Sassywood.pdf, про современную Либерию, в которой испытания проводит шаман и испытывает вверенных ему негров ядовитым напитком примерно по той же схеме. В этой статье все заканчивается не столь хорошо, потому что в Либерию лет 12 назад прибыла комиссия ООН и, решив научить аборигенов мочиться стоя, провозгласила, что главное – правильные институты, верховенство закона и вообще чтобы все было как в Америке, а испытание ядом суть варварство и пережиток. Куда как лучше судиться в судах, а что их по одному на огромную область и сидят там неграмотные и коррумпированные судьи – ну страдайте пока.

Поэтому либерийцам теперь не очень весело, после того как их правительство в обмен на международную помощь запретило шаманов с их испытаниями – от этого в их и без того не особо благополучной стране увеличились преступность, бардак и страдания честных обывателей. Но шаманы по-прежнему работают, только теперь подпольно, и проводят свои испытания ядом. Так что держатся пока либерийцы супротив навязываемого им вредного и дурного «прогресса», пожелаем же либерийцам и их шаманам удачи.
осенняя мордочка

Trial by Combat

C нами снова Питер Лисон, а также концепция экономического дарвинизма и разнузданный консерватизм – и на этот раз еще и статья про судебные поединки https://www.peterleeson.com/Trial_by_Battle.pdf

Для начала припомним теорему Коуза: «если транзакционные издержки низки и права собственности хорошо защищены, собственность окажется в руках того, кто ценит ее выше всех, с какого распределения собственности мы ни начали». Проще говоря, если у вас есть вещь, которую вы цените в 70, а я в 100, то я предложу вам за нее 75 и куплю.

С точки зрения теоремы Коуза, идея статьи про судебные поединки очень проста: два английских феодала 11-12 веков спорят о том, кому принадлежат такие-то угодья. Суд, расследовав дело, не находит бесспорных свидетельств ни в одну сторону, ни в другую, и постановляет решить дело поединком, чтобы Господь поддержал правого. Для того чтобы Господу не пришлось беспокоиться, а со всем справилась бы теорема Коуза, достаточно одного: чтобы тяжущимся можно было выставлять наемного бойца. Так средневековые люди и делали, они про Коуза не знали, экономику не изучали, но были отнюдь не дураки. Если бойцы наемные, то тот, кто ценит землю выше и умеет ее более прибыльно использовать, наймет бойца получше и выиграет судебный поединок. Земля попадет к самому эффективному собственнику, вопрос решен, средневековые люди молодцы. А еще говорили: «варварский обычай, глупое суеверие» - в общем, современная глупость, проистекающая из самодовольства и чувства превосходства над древними, опять посадила говоривших так в калошу.

Статья, конечно, не ограничивается размышлением о теореме Коуза и наемных бойцах. Питер Лисон всегда учит нас: когда вы хотите оспорить оптимальность какого-то обычая или образа действий, рассматривайте его реальные альтернативы. Нет, не альтернативы из фантастического мира, где в Англии вскоре после Вильгельма Завоевателя появился земельный кадастр с именами всех землевладельцев и нотариально заверенными ксерокопиями всех документов, на основании которых зарегистрированные собственники приобрели свои земли. Обычно люди смотрят на историю именно так, перенося туда современные возможности, ценности и институты – а то и просто сравнивая ее с недостигнутым еще нами раем. И, как говорил учитель-историк в советском фильме «Доживем до понедельника», «создается впечатление, что в истории орудовала компания двоечников».

Первой реальной альтернативой перераспределения земли через суд и судебный поединок была купля-продажа – но в Англии тогда был феодализм, и собственник земли был не просто собственником, а чьим-то вассалом, обязанным сюзерену службой. Поэтому на продажу земли надо было получить согласие сюзерена, для которого такая продажа означала также подмену вассала каким-то левым чуваком. Явится потом к сюзерену такой эффективный пахарь конно, людно и оружно, беды же в военное время не оберешься. Сюзерена-то можно было убедить, но велики транзакционные издержки, так что теорема Коуза говорит: «Может, попробуем что-нибудь другое?» Вот судебный поединок подойдет, тем более что если землевладелец плохой хозяин, но хороший вассал, то ему и сюзерен может подкинуть деньжат для найма хорошего бойца, вот и общественная эффективность сохранится, и сюзерену плохого вассала не подсунут.

Второй реальной альтернативой был аукцион: экономисты вообще очень любят аукционы как механизм, выявляющий то, кто во сколько ценит выставляемый на аукцион товар. Даже теорию аукционов придумали, а потом и теорию механизмов. В общем, первые идеи там простые: если ты ценишь выставленную на торги вещь в 70, то поднимай цену, пока она не дойдет до 70, потом молчи – если ты самый эффективный собственник, то купишь меньше, чем за 70, а если есть более эффективный – он перебьет тебя, сказав 71. В общем, теорема Коуза опять работает, аукцион дело хорошее.

Единственная проблема с аукционом – люди выдают на нем свои истинные оценки вещей, только если знают, что придется платить. Поэтому тяжущихся за землю нельзя просто заставить торговаться, надо по итогам торгов и заставить их уплатить заявленную сумму. Если на судебных торгах, организованных вместо судебного поединка, более высокую цену назовет претендент на землю, то ему землю и надо отдать – и заставить его уплатить текущему собственнику, получится нормальная купля-продажа (в обход сюзерена, да, так что он еще придет возмущаться). А вот что если более высокую цену назовет текущий собственник?

С одной стороны, его тоже нужно заставить платить, иначе он в самом начале торгов назовет «охулиард», только чтобы не съезжать с обжитого места. С другой стороны, кому он должен платить? И не появятся ли от такой уплаты новые и новые претенденты – плати собственник пусть даже не претенденту, а судье, такой источник дармовых денег не пройдет незамеченным, многие постараются припасть.

И вот с этим сценарием мы и будем сравнивать – Питер Лисон даже написал для этого простенькую модель, которая начинается на стр. 357. Суть модели проста: да, это, конечно, очень плохо, что в Англии 12ого века нет земельного кадастра, и для выяснения, кто больше ценит землю, приходится заставлять и собственника, и претендента скидываться на найм двух бугаев, которые будут месить друг друга на арене. Но альтернативные механизмы выявления еще дороже: купля-продажа сопряжена с большими издержками убеждения сюзерена, а аукцион будет заставлять собственника перебивать цену претендента и платить большие деньги, чтобы претендент отцепился, и платить придется уж побольше, чем уходит на найм двух бугаев. Да и повалят еще за такими деньгами претенденты-то.

Более того, модель показывает, что судебный поединок лучше аукциона в смысле отваживания претендентов и уберегания собственника на траты по этому отваживанию. Во-первых, бугаев нанимают обе стороны, претендент тоже тратится, так что попусту претенденты не будут мутить воду. Во-вторых, поединок имеет компонент случайности: с одной стороны, это может передать землю не тому собственнику (более умелому и дорогому бойцу не повезет), с другой – тратить из-за этого на найм бойцов будут меньше (а траты эти с точки зрения общества чистые транзакционные издержки, лучше бы таких трат было поменьше). Так что англичане в 12ом веке экономики не знали, модели не писали – а соображали же, или рынок соображал за них, он это умеет.

Модель в статье Лисона даже генерирует в процессе решения нетривиальный вывод: судебный поединок эффективнее обычного аукциона, если оценки земли со стороны собственника и претендента различаются менее чем вдвое. Так что если кому все еще хочется проклясть англичан 12ого века за тупость и бессмысленную жестокость, можно попытаться показать, что это условие эффективности нарушалось, хотя вряд ли.

Кроме этого, Питер Лисон приводит кучу интересных деталей, в противовес современному мнению о том, что люди прошлого несли ложку в ухо и только и норовили, что проявить бессмысленную жестокость:

«‘Determination of the issue by battle actually fought out was a rare exception, in the writ of right.’’ The usual course of events involved the disputant ‘‘mak[ing] the best compromise he could at the last moment before the judicial combat’’ (Pollock 1898, 240). In another twelfth-century case, battle commenced. But the exhausted champions stopped fighting. When they did, their principals settled.

Historian of trial by battle M. J. Russell (1980a, 129) has identified 598 cases in England between 1200 and 1250 that mention trial by battle. Disputants actually wagered battle in only 226 of these cases, or 37.8 percent of the time. Champions only fought in 123 of these cases, or 20.6 percent of the time. These data suggest that disputants settled trials by battle nearly 80 percent of the time.»


Оказывается, варварский судебный поединок лучше цивилизованного аукциона еще и тем, что при поединке можно увидеть, на какого бойца не пожалел потратиться твой противник, и, осознав себя неэффективным собственником, вовремя слиться во славу экономической эффективности. В этой связи и оплата бойцам была многоступенчатой:

«The Abbot of Glastonbury paid thirteenth-century [famous] champion Henry of Fernberg £20 to battle on his behalf in a property dispute. The terms of Fernberg’s contract stipulated partial payment when he wagered battle, another part before he fought, and the rest if he struck his opponent but once in the arena.»

Ну и последнее, насчет жестокости данного обычая и нелегкой судьбы наемного бойца:

«Champions didn’t fight with lances on horseback. They didn’t even fight with swords. The law required combat with far less lethal weapons: baculi cornuti. Baculi were short clubs. Sometimes they were horn tipped. But the basic variety was no more than a wooden stick. The law also instructed champions to carry bucklers—small shields.

Trial by battle’s ‘‘submission rule’’ limited combat-sustained damage still further. ‘‘[I]f one of the contestants was faring badly, he could surrender by crying ‘craven’’’ (Russell 1959:245). Trial by battle needn’t come to a bloody end. Because of the submission rule, in the vast majority of cases there was no reason it would. And the evidence suggests it rarely did: ‘‘death very seldom ensued from these civil combats’’ (Gilchrist 1821: 32). Russell (1980a: 124) has found only a single case in which a champion died in a land dispute tried by battle.»


Такие дела, не стоит изучать историю по Игре Престолов. Люди в старину были умные и гуманные, они выжили в намного более тяжелых условиях, чем сейчас, и не поубивали друг друга. У меня лично нет уверенности, что современные люди так бы смогли.

А судебные поединки в Англии закончились довольно быстро, веке в 13ом-14ом, потому что закончился феодализм и владельцы земли перестали быть обязаны баронам «конно, людно и оружно», а потому смогли продавать свою землю кому захотят. И тому, кто на землю претендовал, но не мог убедить суд, что она бесспорно ему принадлежит, с тех пор предлагалось землю купить, если он эффективный собственник – во славу теоремы Коуза и Парето-улучшения от добровольных сделок.