Tags: америчка

осенняя мордочка

American Fake

Недавно в Америке прогремел скандал Алексея Вайнера, студента Йеля родом из Узбекистана, то бишь СССР. Если коротко, то данный персонаж в поисках работы разослал в приличные места резюме с массой небылиц про себя любимого. Чего там только не было – он и мегаштангистом оказался, и чемпионом мира по таэквондо и бальным танцам, и директором нескольких фирм – в общем, непонятно, на кой хрен ему вообще эта вонючая работа сдалась. В отделе кадров проперлись, разослали друзьям, и через пару недель паренек попал на страницы всех ведущих газет. «Вот офигеть! – изумлялись на все голоса журналисты. – И как он только мог! Как ему такое только в голову пришло?» И только один украинец в йельской студенческой газете написал: «А чего такого-то?»
Вот и я подумал, когда в первый раз услышал: а чего такого-то? Будто мало здесь в резюме надувают щеки. Будто каждый первый здесь не представляет вселенским триумфом любое свое мало-мальски значимое достижение – причем искренне, от всего сердца? Мало я, можно подумать, видел на МВА студентов, для которых говорить о деле было важнее самого дела, потому что делать они толком ничего не умели. Но говорили как, сколько умных слов сотрясало воздух и мои мозги – я просто на их лекции на первом году ходить не мог, все подчистую прогуливал.
Лев Толстой, которого я не слишком-то жалую, однажды отметился ценной фразой: «Человека можно представить дробью, в числителе которой – то, что он есть, а в знаменателе – то, что он думает о себе». Мы все боимся оказаться меньше единицы – стесняемся переоценить свои заслуги, боимся сказать о себе лишнее, что не сможем подтвердить. Здесь каждый человек имеет право на личную гордость – например, повесить на стену почетный вымпел выигравшего в седьмом классе чемпионат района по бейсболу, если больше никаких заслуг нет. Не надо добиваться права гордиться своими делами – достаточно просто повесить что-то на стену. Тщеславие не приводит здесь на тернистый путь добивающегося славы, на котором человек часто понимает, что все эти побрякушки ничего не значат.
Все просто, тернии скошены газонокосилкой, а на сияющие вершины проведены канатные дороги – и слово заменяет дело. Какой смысл потеть над математикой, экономикой, инженерией – переходим к искусству бизнес-презентации! Достаточно просто покрепче вцепиться за плечи гигантов – в этом нам поможет курс лидерства! Евангельская мудрость о том, что на пиру надо садиться на последнее место, чтобы не быть пинками вышибленным с первого, прочно выкинута из головы.
В бассейне, в котором я складывал фразы этого текста, рубя саженками воду, на стенах висят списки мечт местной команды пловцов. Многие грозятся побить на фиг все рекорды студенческой ассоциации. Более нормальные просят Деда Мороза, чтобы подарил им новую тачанку и наколдовал средний балл ну хотя бы В+. А один герой так прямо и заявил – обязуюсь прыгнуть выше головы. Я бы ему посоветовал в распорядок дня включить подвиг – благо, здесь за это в психушку не сажают. Но и тех самых Мюнхгаузенов тут тоже что-то не видно.
осенняя мордочка

Spy Story

Сегодня под утро приснился мне странный сон. Будто вернулся я на побывку в Россию, иду, дышу родным воздухом, и вдруг подходят ко мне люди в камуфляже, с полканом во главе.
- По-английски разумеешь, студент? – спрашивает полкан.
- Разумею, - отвечаю, а сам думаю, не выйдут ли мне сейчас мои знания боком.
- Ну тогда выручи – мы тут грузинского шпиона поймали, надо с ним потолковать.
- Ты чего, батяня? – удивляюсь я. – Да чтоб грузинский шпион по-русски не говорил, а по-английски говорил – ты как сам?
- Ничего ты не смыслишь в геополитической обстановке, - отвечает мне полкан. – Грузинская разведка уже давно является филиалом ЦРУ. Американец он, этот шпион грузинский. Понял теперь?
- Ну ясно, - говорю, - чего ж тут не понять. Вас больше, ведите.
Пошли мы куда-то, привели меня по каким-то коридорам в комнату без мебели, с двумя стульями на голом полу. На одном сидит какой-то чернявый парень.
- Потолкуйте тут, - тихо говорит мне полковник, - по-дружески так, ласково, чтоб не ершился.
Полковник вышел, я подошел к парню:
- Здорово, грузин!
Парень делает вид, что по-русски не бум-бум, хотя по глазам вижу – понимает.
- А по-английски будешь говорить? – спрашиваю уже на английском.
- По-английски буду, - отвечает.
- Странный ты какой-то грузин.
- Да и ты странный русский – говоришь с северо-восточным акцентом.
- А я там живу, пять лет уже, - отвечаю, - в Москве я в отпуску.
Помолчали.
- Слушай, а ты не русский шпион? – спрашивает парень меня с опаской.
Я рассмеялся.
- Нет, - говорю, - я американский студент.
- И где учишься?
- Ага, так и сказал. Ты потом своим разболтаешь – мне грин-карту не дадут. За пособничество КГБ.
- Знаешь, - сообщает мне тогда парень, - я тоже не шпион.
- Да ладно Ваньку-то валять. Еще скажи, что за отсутствие регистрации повязали.
- Нет, серьезно, - не отступает парень, - я в гуманитарной организации работал, а потом ваши нас закрыли, я уезжать не хотел, тут меня ЦРУ и завербовало… Поставили меня на грузинское направление, шутники – я сам-то из Джорджии.
- Эх, еханый бабай, - продолжает он после паузы, - надо было их послать к чертям. Теперь в Америку хочу, домой.
- Я тоже домой в Америку хочу, - отвечаю.
Посидели еще, подумали каждый о своем штате, молча белок всяких повспоминали. Потом поболтали немного про то, как там дома, я ему рассказал, что Мейси Кауфмана купил, магазин в центре ДиСи закрыл, что Джетблю уменьшил норму бесплатного багажа... Странно мне показалось, что вот я скоро поеду в его родную страну, буду там по буфету гулять, а он будет по мукам ходить в моей стране, в кирзе и телаге грязь месить, если посольские не вытащат. Дипнеприкосновенности-то нет наверняка. Словно разменялись мы когда-то судьбой. Справедливо ли это? Грустно, в любом случае.
- Слушай, - говорит парень с надеждой, - если ты наш, пустил бы меня, а?
- Ага, он будет нос в чужой вопрос совать, патриот Джорджии во всем мире, мать растак, а я грех на душу бери? Да я и не следователь, меня с улицы переводчиком взяли. Скажи мне, что ебал их мать и требуешь консула – я переведу.
- Нет, - говорит парень грустно, - я хотел под дурачка косить, типа русского не знаю, а теперь, как переводчик есть, придется с ними говорить. Ой, не хочу я! Так бы дождался, может, пока меня в посольстве хватятся, а тут ты подвернулся.
Тут появился полкан, начал вопросы какие-то мудреные задавать, чтобы я ему переводил.
- Погоди, - прошу, - товарищ полковник. Я и по-русски-то не понимаю, чего ты говоришь.
А парню тем временем «перевожу»:
- Кричи «американского консула!», балбес, а то как грузина оформят. Будешь тогда на нарах припухать.
Парень подумал, потом встал, и с деланым грузинским акцентом говорит полкану по-русски:
- Пашёл на хуй! – а мне, тихо, тоже по-русски. – Все равно оформят.
Полкан разозлился, кричит в дверь «Уводи!», а парень мне уже по-английски говорит:
- Съезди в Джорджию к моим старикам, земляк. Адрес запомнишь?
Я запомнил.
осенняя мордочка

Justices and Justice

На пляже мне случилось почитать газету New York Times, которой нас бесплатно снабжал отель на деньги, надо полагать, демократической партии. Газета толщиной напоминала приличный журнал и привлекла меня журналистским расследованием о мировых судьях в штате Нью-Йорк.
В Нью-Йорке, как и везде, мировые судьи избираются населением из местной рабочей среды, и за минимальную плату порядка пары штук в год разводят народ по понятиям в нерабочее время. Помимо штрафов с автолюбителей, мировые судьи бодро судят мелкие гражданские и уголовные дела, а по крупным проводят предварительное слушание и передают их куда надо. Разворот со статьей пестрел фотографиями судейских каморок в подвалах, стадионах и даже в пожарной части, и многочисленными заявлениями о том, что мировые судьи позорят американскую судебную систему.
Автор статьи базарил по-взрослому, и я с удовольствием устроился на берегу океана, предвкушая гарантированные приступы ностальгии и леденящие кровь истории о том, как мировые судьи мироедствуют и показывают лоховатым жителям американской глубинки кузькину мать. Конечно, американская глубинка, например, леса на севере Нью-Йорка, по которым я проехался полтора месяца назад, с родной русской глубинкой ни в какое сравнение не идет, хотя бы потому, что она связана с миром хорошей дорогой, по которой любой из жителей может рвануть за справедливостью в своем ржавом внедорожнике. Но с другой стороны, судья и шериф – вот там тебе и вся власть, и если не всем, то нужному человеку показать небо с овчинку в таких условиях вполне можно.
Чем дальше я продвигался в чтении статьи, которая публиковалась с продолжениями из номера в номер, тем больше росло мое разочарование. Самое ужасное преступление распоясавшегося мирового судьи состояло в том, что он имел привычку брать на цугундер подозреваемых в совершении уголовных преступлений, чисто для сохранности и вообще чтобы не тянули волынку и сознавались. При этом никаких других мер убеждения судья не применял и не одобрял, да и шериф к нему с такими просьбами не обращался. Взяток, несмотря на маленький оклад, американские судьи тоже не брали, разве что устраивали хорошее правосудие для хороших людей и плохое для плохих. Например, один судья списал штраф за превышение скорости своему сыну и сыну соседнего судьи, и на деле последнего по простоте душевной начертал: «Закрыто по просьбе уважаемого коллеги».
Далее, уже у других судей, шли проступки и вовсе смешные: назвал негра цветным, выслал без суда и следствия нелегального иммигранта, усыпил брехливую соседскую собаку, попросил побитую мужем женщину подумать, действительно ли она хочет мужа посадить и заказал ей потом ходить к нему и плакаться на отсутствие мужика в доме.
А потом начался и вовсе сюрр, который я проступками назвать никак не мог, при всем моем уважении к праву писаному. Например, один сердобольный судья выслушал дело девушки, сбежавшей из дома, и по доброте душевной не послал ее в приют, а отвел к себе домой. Старик к девчонке приставать не стал, а мирно пил со своим соседом пиво, пока взволнованная мать не приехала за дочуркой и не выругала их обоих старыми ловеласами. Другой судья слушал дело школьного учителя, которому школа из соседней деревни якобы недоплатила за проведенный летний практикум. От школы на слушание дела никто не явился, и судья на следующий день не поленился и поехал в соседнюю деревню сам, где заслушал директора школы и на месте порешил выкатить учителю дулю. Уж как там с точки зрения закона, я не знаю, но старательность судьи просто потрясает.
Последняя страшилка, по-моему, должна была стать просто кульминацией всей статьи и гимном системе мировых судей, которые судят не всегда по закону, но, насколько они ее понимают, по справедливости. В один обычный день перед судьей предстали двое обвиняемых – подросток, превысивший скорость, и бабка, забывшая продлить регистрацию машины. Подросток привел с собой адвоката, нанятого на папины деньги, бабка уповала на милосердие Божие.
- Ты мне мозги не крути, - оборвал судья адвоката, - я этого шпаненка сызмала клюшкой учил, но без толку. Вот теперь он у меня огребет по всей строгости. А ты, Джоновна, иди, иди, хрен с ней, с регистрацией твоей. Только от склероза что-нить попей, а то третий раз я твои ключи из закрытой машины добывать не буду.
осенняя мордочка

Minorities

Вернувшись из гостеприимного города Тихоозерска я продолжил чтение статей из Harvard Business Review, которого я в восхищении натащил домой целую охапку. Особенно мое внимание привлекли душещипательные статьи о проблемах всяких меньшинств на работе, на которых, как я понял, кормится фигова туча консультантов. Например, одна статья, озаглавленная «Письмо белому человеку», рассказывала о всяких негритянских обидках, которых набралось видимо-невидимо. Например, один негр очень страдал от того, что его постоянно спрашивают о настроениях черных сотрудников. «Они постоянно напоминают мне о цвете моей кожи! - вопиял притесняемый. – Что я, сторож одноцветному моему?»
В арсенале проклятых плантаторов нашлись и более утонченные методы издевательства: например, одну негритянку мучили отсутствием в магазине коричневых чулок, носить которые ее вынуждал бесчеловечный дресс-код. Вернее, дресс-код предписывал ношение чулок телесного цвета, напоминая тем самым вы сами поняли о чем. Другой страдалец жаловался на недоверие его белых коллег, вызванное тем, что после его прихода на должность руководителя отдела там стало резко прибавляться черных, и теперь он не может взять к себе еще пару талантливых черных пареньков.
Но тяжелее всего пришлось трудолюбивому негру, пришедшему в воскресенье на работу в бандане и джинсах-слонах, после чего первый же встреченный им сотрудник (белый, Линкольн его задери) попросил у него документы. Документы бедняга предъявил, но неприятный осадок остался, и теперь он вынужден надевать приличные штаны, когда собирается на работу в воскресенье, от чего, конечно же, несказанно страдает.
Но страдают на рабочем месте не только негры. В другой статье автор обращала внимание на другой душераздирающий факт – из жизни женщин. Оказывается, если тебе платят 100 штук и больше, то за них приходится пахать независимо от пола, и в декрет тоже не отпускают. То есть на елку влезть и жопу не поцарапать не получается категорически, что автора ужасно огорчает. Впрочем, в сноске автор признает, что именно это и называется равенством, но замечает, что хотелось бы равенства поравнее.
Но апофеозом была статья, где нашла коса на камень, и политкорректность пошла на политкорректность. Началось все с того, что опять же в воскресенье (дома надо сидеть по воскресеньям!) одна тетка приехала на работу, а в гараж за ней проскочил негр на спортивном авто и в весьма похабном виде. Тетка остановилась, вылезла из своего авто и проверила у негра документы, после чего он заявил на следующий день начальству, что ему плюнули в душу. Но тетка тоже была не промах и покрыла тем, что она слабая женщина и не чувствует себя в безопасности, когда за ней проскальзывают в гараж похабно одетые личности. Дело запахло обвинениями в харассменте, хотя справедливости ради надо отметить, что негр прижимался к заднице всего лишь ее машины.
После прочтения постановы меня охватил жгучий интерес «кто победит – кит или слон?», но статья его так и не удовлетворила. Зато мнений экспертов было воз и маленькая тележка, и они так мялись и тряслись, проходя между Сциллой харассмента и Харибдой расизма, что даже родили здравую идею. Оказывается, негру и тетке следует поговорить, и не стесняясь политкорректностью, поведать друг другу свои печали. Что я всегда и говорил.
осенняя мордочка

Native Language

Перед началом всяких дробных финалов чемпионата мира, геометрической прогрессией сходящихся к финалу настоящему, я долго мучился, вспоминая одно русское нерусское слово, которым обозначается эта стадия. Игры навылет – это понятно, но слово-то нерусское какое было? Потерянное слово томило мою память несколько дней, а потом неожиданно меня посетило – «плэй-офф». После чего я потратил еще полчаса на вспоминание слова «тайм-аут». Зато род слова «пенальти» я вспомнил сразу, и даже в качестве озарения на меня снизошло, что слово-то это исконно русское – когда арбитр со свистком вскинул руку, показывая нападающему на ворота, я понял, что произносить он должен «пинайте!»
А еще врут, что в эмиграции забывается русский. Это немецкий и французский в Америке забываются, и английский портится от общения с местной публикой. А русский живее всех живых, он звучит во сне, видится в надписях на улицах. Снова и снова мне снится, что я говорю с кем-то из местных и перехожу на русский, а мне кивают: типа, шпарь дальше, понимаем. И я шпарю дальше, радуясь, что наконец-то все встало на свои места, и только досадую, что столько они прикидывались и голову мне морочили. Человеческой речи не понимать – это ж надо выдумать, немчура проклятая!
Еще древние понимали, что именно речь отличает нас от животных. Они сохраняли сказания о рождении человека, в которого Бог вдохнул не только дух, но и речь, истории о величайшей катастрофе – смешении языков, которая разбила некогда единый человеческий род на осколки. Нам не перейти этой старой трещины – первое слово по-русски, которое я произношу после нескольких часов в английской среде, отзывается во мне как возобновление прерванного дыхания. Я говорю на родном языке, и, значит, я снова жив, я снова стал собой. И я подозреваю, что на английском говорю не совсем я, точнее, в английской среде есть мой весьма несовершенный образ. Иногда мне любопытно узнать, чем он отличается от руссской реальности, спросив об этом своих нерусских собеседников, но вавилонская пропасть столь же непреодолима и с той стороны: даже слова тех, для которых английский – родной, я увижу опять же как искаженные образы, спроецированные в мою русскую реальность.
Когда два года назад я был в Москве, я обнаружил, что русского может быть и слишком много: на улицах, по телевизору, везде – только русский, мой личный домашний язык. Русские слова, произнесенные разными голосами, налетали на меня со всех сторон, словно рухнули стены моего дома и устроили чемпионат по усаживанию в мое любимое кресло. Я начал читать английские книги, до которых в прошлой, московской жизни не доходили руки, пытался тише говорить на улице с женой и следить за своими словами. А потом я вернулся домой, из чужих уст хлынула чужая речь, и все стало на место – и стены дома, и любимое кресло, и русская книга в моих руках. А сон иногда возвращается, только круг собеседников в нем сузился.
В чужом окне иногда приятно увидеть родное небо. И очень досадно увидеть в родном – чужое.
осенняя мордочка

American Modesty

Каждый раз, когда мы планируем семейное торжество вне дома, вечер перед праздником омрачается мучительными поисками достойного ресторана. Хочется чего-то красивого, чтобы с мраморным крыльцом и столами из красного дерева, а найти такой ресторан здесь тяжеловато. Однажды я даже обратился за советом к своему ученику, который прожил в Рочестере уже 15 лет.
- А где вы вообще бывали? – спросил он меня, не совсем уловив причины моих метаний.
Я перечислил пяток ресторанов.
- Хуясе ты гуляешь на мои деньги, - сказал ученик, подумав, - ты, по-моему, не пропустил ни одного места, где обедают местные миллионеры.
Тут настала моя очередь отшибать челюсть о стол, потому что в посещенных мною местах ничего, включая цены, о присутствии там миллионеров не говорило.
- Ну и я туда тоже хожу, не только миллионеры, - поправился мой ученик, - ты же сам говоришь, что у нас коммунизм.
Я немного еще подумал на эту тему, и пришел к выводу, что для американского коммунизма характерен исключительно прагматичный подход ко всем без исключения предметам потребления и презрение к внешнему. Например, очень немногие здесь совершают статусные покупки типа многотысячных часов, перстней или машины класса Ламборджини. Хотя я знаю немало людей, у которых есть на что, один наш декан пожертвовал школе с барского плеча полста тысяч. А вот чего здесь никогда не бывает – так это статусного сорения деньгами. На дорогой костюм здесь люди разоряются, но чтобы заплатить лишние пару сотен за то, чтобы купить его в гламурном магазине – это никогда.
В случае с ресторанами прагматизм посетителей выливается в полное нежелание платить за внешний вид, который они видят только паркуя машину, в результате чего самые шикарные рестораны нашего городка, бойко торгующие Dom Perignon за восемь сотен бутылка, располагаются в довольно-таки обшарпанных одноэтажных домиках, а один так вообще купил помещение у старого гаража и над внешней реконструкцией не особо заморачивался.
Прагматизм посетителей несколько слабеет, когда дело доходит до интерьера, но желающих оплачивать серебряные вилки и столы красного дерева не находится все равно. А вот поесть, сытно, вкусно и не слишком дорого – это право посетителя здесь чтится свято. Многие посетители, не обремененные европейским воспитанием, заказывают горы всякой всячины, а остатки уносят с собой в принесенных официантом коробочках.
Как всегда, у в такой ситуации есть и положительные, и отрицательные стороны. Отрицательной стороной подобного всеобщего прагматизма является повальное отстутствие у местного населения вкуса и чувства прекрасного, что немедленно обнаруживается в повседневной жизни.
С другой стороны, я проникся мудростью советских руководителей, которые пижонов и понтовщиков высылали в Штаты. Жизнь в здешних краях от всяких бессмысленных понтов избавляет напрочь, потому что ни один пижон не сможет противостоять спокойной и разумной уверенности всех окружающих в том, что штаны – это такая не очень дорогая и очень удобная вещь, которую покупают, чтобы одеть на задницу, а не чтобы сорить деньгами, а потом балдеть с самого себя, какие у тебя штаны.
осенняя мордочка

Housing

В последнее время цены на недвижимость в Москве растут как на дрожжах. Похоже, на фоне нефтяной эйфории мой родной город скоро укрепится в мировой пятерке не только по количеству миллиардеров и мерседесов на душу населения, но и по стоимости квартиры в центре города. Даже через океан меня это немало огорчает, потому что я думаю о многих моих знакомых, которым в обзаведении собственным жильем при таких ценах не могут помочь ни талант, ни образование, ни трудолюбие. Многие из тех, кто не имел в Москве родственников и снимал жилье, уже перехали за границу – говорят, там жилье дешевле.
Конечно, во всем есть и хорошая сторона – на жилищном буме многие старики внезапно оказались удивительно состоятельными людьми, и выгодно скинули лишнюю недвижимость, доставшуюся им от советской власти, обеспечив себе безбедную старость. За них я, конечно, рад.
Несмотря на дошедшие до абсурда цены на московскую недвижимость, при которых двушка в хорошем спальном районе стоит столько же, сколько пятикомнатный дом в городе-миллионере Рочестере, где я живу, среди московских знакомых нашлось и некоторое количество сугубых патриотов, которые считают такое соотношение цен справедливым, по меньшей мере при равном доходе покупателя. Поскольку я всю свою жизнь прожил в квартирах, я задумался над тем, чем городской дом может быть лучше квартиры, и так ли он мне нужен.
Первое, что пришло мне в голову – в доме есть гараж, что означает отсутствие необходимости бросать свою машину на тротуаре на милость хулиганов, каждый раз снимая магнитолу. Машину, стоящую в гараже, нет надобности откапывать от снега, отскребать от льда весной, несколько минут прогревать или прохолаживать перед поездкой. Кроме того, в гараже можно хранить всякий хлам, включая велосипеды, лодки, спортинвентарь и прочие предметы, которые осложняют жизнь в квартире.
Хлам также хорошо хранить в подвале, который в здешних домах представляет собой сухой и теплый полуподземный этаж. Там в обязательном порядке стоит стиральная машина и сушка, многие держат в подвале генератор на случай всяких стихийных бедствий и отруба энергии, которые раз в несколько лет да бывают. Кроме того, в подвалах содержат, в зависимости от вкусов владельца, библиотеку, небольшой тренажерный зал, различные коллекции и, конечно же, не раз уже упомянутый хлам, который положительно надо изгнать из жилища, а выбросить жалко.
Разумеется, дом в пять комнат, стоящий здесь порядка 200 штук, легко превосходит по жилой площади любую московскую квартиру стоимостью до полумиллиона. И кроме того, к дому прилагается небольшой газон, на котором можно разбить клумбу, посадить сирень, березку или какое-нибудь низкорослое дерево, и небольшой садик, в котором можно жарить шашлыки и невозбранно потреблять пиво и прочие аморальные с точки зрения местных ментов напитки.
Конечно, дом надо красить, заделывать всякие щели, чинить трубы и прочее, а местные рабочие, как было указано в одном фильме десятилетней давности, из чисел знают только тысячу и кратные. Но все равно – как получу работу и перееду, обязательно сниму дом. И буду копить на покупку – здесь это процесс недолгий.
осенняя мордочка

The States 2

«- Значит, вы были в Штатах, - мямлил черноусый, - Это очень и очень чрезвычайно! Негров там нет и никогда не было, это я допускаю... Я вам верю, как родному... Но скажите: свободы там тоже не было и нет?.. Свобода так и остается призраком на этом континенте скорби? Скажите...
- Да, - отвечал я ему, - свобода так и остается призраком на этом континенте скорби, и они к этому так привыкли, что почти не замечают.»
(Венедикт Ерофеев, «Москва-Петушки»)

Года два назад я наблюдал со стороны за гуляньями местных студентов, и кроме отсутствия пьяных в дым персонажей, меня поразила в них какая-то беззаботность, которую трудно даже объяснить молодостью – в конце концов, у нас был не такой уж большой возрастной разрыв. Дальнейшие наблюдения это постоянно подтверждали: даже на последнем курсе многие колеблются в выборе специализации, выбирают между физикой и математикой или между экономикой и психологией, совершенно не беспокоятся по поводу того, что у них все еще нет работы. Люди спорят на страницах университетской газеты о политике, выступают за университет на спортивных соревнованиях, на кампусе стоит целый дом театралов, которые живут вместе и постоянно ставят какие-то спектакли.
Все это больше напоминало мне студенческую жизнь, описанную в мемуарах шестидесятников, а не будни в стране желтого дьявола. Сопоставляя местный коммунизм с коммунизмом советским, я постепенно пришел к выводу, что беззаботность студенчества и молодежи здесь обеспечивается безопасностью. Студент совсем не озабочен поиском пропитания – он учится в кредит, в кредит же ест, а по окончании ему по-любому светят штук полста в год, на которые можно вполне себе прилично жить. Желание трепыхаться и пыхтеть у большинства это отбивает напрочь.
Окончательно инициативу погашает удивительная единообразность жизни разных социальных слоев. Какая бы ни была у человека зарплата, он годам к тридцати затаривается кредитами по самые тапочки, остаток отдает за обучение детей, откладывает на старость и детям на университет, а себе на жизнь оставляет примерно столько, сколько ему отпускали при выдаче студенческого кредита. В результате все покупают одни и те же продукты в Волмарте, носят похожую одежду и ходят по выходным в одни и те же кафе. Зачем при таком раскладе гореть на работе трудовой красотой – мне лично непонятно. Большинству студентов, балбесничающих в университете, по всей видимости, тоже.
Одно время, не успев изучить окружающую действительность, я полагал, что предельная налоговая ставка в 35% является хорошим стимулом для стремления к высоким трудовым доходам. С одной стороны, в статистике социальное расслоение в Штатах действительно стабильно выше европейского. С другой, разница в доходах настолько нивелируется затариванием кредитами, что на поверхности остается только жизнь нижней скобки доходов. В первый год, зайдя на молл и уткнувшись в кучу дешевого барахла, я недоумевал, где закупаются богатые люди. Потом, присмотревшись, я обнаружил, что в этой куче они и роются, рядом с небогатыми. Потому что настоящий коммунизм предполагает равенство и братство.
Работают здесь ударно в основном китайцы и прочие эмигранты, у которых при виде местных зарплат и сопоставлении их с ценами случается отвал башки и просыпается неуемная алчность. Иногда мне кажется, что на них, родимых, все и держится.
А свобода на этом континенте скорби все-таки есть, для тех, кто сознательно ее выбирает. Тот, кто хочет жить в Штатах по-своему, может не сомневаться¸ что ни нужда, ни кто другой его не заставят жить иначе. Желтый дьявол подстерегает обывателя на других дорогах, заманивая его неограниченными возможностями кредитования. Вот тот, кто купился на его удочку, погряз в долгах за дом, машины и прочие блага, потерял волю, необходимую для того, чтобы отказаться от части этих благ ради своей свободы, - тот и попал в рабство капиталистической морали, как мусорщик Дулитл у Бернарда Шоу. Недаром он говорил: «Десять фунтов – большие деньги; заведутся они, и человек становится расчетливым, а тогда прощай счастье!» А «десять фунтов» можно получить и в кредит…
осенняя мордочка

Geopolitics

Недавно, в дождливый весенний день, я поругиваясь заправлялся в очередной раз подорожавшим бензином. И тут меня осенила блестящая идея, объясняющая, почему в результате победоносной войны за иракскую нефть цена бензина в Штатах выросла в два раза. Пока наполнялся бак, я успел все прикинуть, и все на мировой арене встало на свои места.
Началось все с того, что на гражданина Буша, также известного как Жора Техасец, вышел Япончик, с подозрительной легкостью откинувшийся с зоны вскоре после избрания упомянутого гражданина. Япончик быстро изложил Жоре Техасцу постанову: в Афгане проклятые талибы совершенно оборзели и мочат братков, торгующих травой и герычем, прост-таки по-страшному. Судя по всему, Япончик и Техасец быстро нашли общий язык, по Афганистану прошлись очередные ковровые бомбардировки, ужасный режим талибов был свергнут, закон шариата оставлен, но трафик потек во все стороны с удвоенной скоростью.
Довольный Япончик, тяжело груженый наликом, отбыл на Родину, где по его доходам давно общак плакал. А через некоторое время в Белый дом позвонил всем известный отставной полковник КГБ, и изложил Техасцу новую постанову. Постанова состояла в том, что Япончик в России был быстро взят на цугундер, и, как полагается честному вору, заложил Техасца-фраерюгу вместе со всеми его кентами. И поэтому Жоре, оленю сохатому, лучше не вертухаться, а бомбить там, где скажут. А бомбить надо в Ираке, чтобы в Багдаде и окрестностях стало неспокойно, цены на нефть подскочили и нефтедоллары хлынули в Россию-матушку рекой. Ну а если он, фраер позорный, рыпнуться попытается, то увидит он скоро дом казенный, Карлу дель Понте и небо в клетку.
Вот так оно и случилось, что с войны за иракскую нефть поимели не американцы, а совсем другие товарищи. Ну разве что Жоре с кентами на бедность пару процентиков оставили. И теперь я, как американский налогоплательщик и русский патриот, за судьбу своих денег спокоен: они пойдут на бомбежки Ирана, а следовательно, прямиком в стабилизационный фонд. А вы говорите, геополитика.
осенняя мордочка

Tax Time

Первые два с половиной года проживания в Штатах я не заплатил ни копейки налогов, не считая вездесущего налога с продаж, да и от него я несколько раз закосил. Сначала мне шли стипендия и подъемные, которые по какому-то международному договору ничем не облагаются. Потом я тактично умолчал, что моя зарплата за всякую халтурку все-таки под подоходный попадает, и бухгалтерия по старой памяти с меня ничего не вычитала. Год назад при заполнении налоговой декларации я ждал расплаты, но купленная университетом и розданная нам на халяву налоговая программка презрительно глянула на мои налогооблагаемые доходы и сказала, что с меня не причитается. Имперский штат Нью-Йорк вообще заявил, что налогооблагаемые доходы меньше 7,5 штук его не интересуют, и ожидаемая расплата не наступила.
Цифру в 7,5 штук я запомнил и остальное старался брать наликом, но в этом году налоговая программка поикала и смущенно объявила, что несколько сотен федеральный бюджет от меня таки ждет. В качестве утешения программка посоветовала мне взять налоговый вычет на пожертвования в пользу благотворительных организаций, благо заявлять о таковых можно, не подтверждая свои слова документами. В инструкциях на сайте налоговой службы я нашел прелестный пассаж: «Допустим, вы ходите в церковь по воскресеньям и отдаете пастору по 25 баксов. Тогда вы можете списать со своих доходов 1300 баксов под честное слово». «О да, я хожу в церковь, и даже по будням!» - подумал я и приготовился списать все налоги на фиг, но программка ответила, что безобразничать можно в пределах трети доходов, а на остальное придется брать свидетельство от пастора. Я дал себе слово поинтересоваться в ближайший праздник у нашего украинского священника, какой у него откат, и продолжил заполнение декларации.
Приглядевшись повнимательнее к суммам в своих налоговых формах, присланных университетом, я обнаружил непорядок и безобразие: мне пририсовали добрых полторы штуки, из которых несколько сотен попали под налоги. Денег этих я не видел в глаза, и уже собрался было звонить в ФБР и докладывать, что бухгалтерия мухлюет и обижает честных налогоплательщиков, подводя их под налоги и монастырь. Потом я решил подкопить доказательств, и порылся в своей учетной записи на сайте бухгалтерии, где были свалены все мои белые заработки.
Оказалось, что бухгалтерия в один прекрасный день выписала мне вторую зарплату чеком, но скромно об этом умолчала. Я позвонил в бухгалтерию и дал волю праведному гневу обманутого работника, которому выписывают левые чеки и подводят его под лишние налоги. Операционистка пообещала проверить, что стало с этим чеком и был ли он оплачен. Я выразил уверенность, что чек давно пропил главбух сотоварищи, но операционистка не поняла русского юмора и пообещала все выяснить еще раз.
После нескольких профилактических пинков в течение следующего месяца меня пригласили в бухгалтерию и попросили подписать заявление, что выписанного мне лишнего чека я не видел в глаза. Я подписал и поинтересовался, когда с налоговых форм спишут левые суммы. Мне посоветовали не шутить с налоговой и зайти через неделю за чеком. Я поудивлялся бухгалтерии, которой легче отвалить работнику лишние полторы штуки, чем исправить налоговые документы, но за чеком через неделю зашел. Как ни странно, чек выдали. Теперь думаю, не зайти ли к ним когда-нибудь попросить пару сотен до выходных? Вдруг дадут и спросить обратно забудут?