Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

осенняя мордочка

Aftermath

Сегодня в честь университетского Дня снега, традиционно являющегося внеочередным выходным, я снова проснулся заполдень. В интернетах творилось странное: катаклизмированные трейдеры Нью-Йорка, которых тоже завалило с утра снегом, уронили к Обамовой матери весь рынок, подстегиваемые очередным заявлением правительства о планах выхода из кризиса. Оказывается, штатовское правительство тоже хочет как лучше, а получается как всегда. Не менее странное творилось с моим университетским компьютером, на котором я привык работать из дома: судя по всему, вчера он нагло вырубился и больше пускать меня не хотел. Не сказать, чтобы у меня было сильно рабочее настроение, но сегодня был последний день, чтобы заслать статью на флоридскую конференцию, а когда за окном сугробы и легкий морозец, сделать это хочется с удвоенной силой.
Снег к середине дня довольно сильно подтаял, оставив на наших машинах милые мокрые сугробчики. По асфальту струились потоки воды, в овражке в соседней рощице звонко журчала вода, возвещая русскому сердцу, что вот она, настоящая серьезная весна, не то что там всякие нарциссы в начале февраля. Мы с женой некоторое время побегали вокруг своих машин, перекидываясь снежками, и даже попали по китайцу, которого поработили наши кавказские братья: сегодня, как и каждый Божий день, он старательно чистил Хундаи Азера.
На пустынном вымершем кампусе, куда мы неспешно прибыли, двигаясь по улицам, забытых Богом и снегоуборщиком, творился ебаный пиздец и прочие разрушения. Первыми жертвами снегопада стали южные магнолии, которые посчитали ниже своего достоинства сбрасывать на зиму свои огромные восковые листья. Многие магнолии были разломаны навалившимся снегом вдребезги пополам и загромождали проход. Вечно цветущие японские камелии были согнуты шапками снега в дугу, но большинство проявили японский характер и не сломались, даже будучи выставлены раком. Нарциссы, подснежники и прочая наземная флора были запилены в ноль. На крыльце родимой бизнес-школы стоял снеговик, а рядом с соседним зданием восседал статуй какого-то отца-основателя, но на этот раз восседал смачно – с огромным снежным хуем наперевес. Мимо школы, присвистывая в кулаки и подвывая от холода, бежали южные студенты в шортах и сандалиях на босу ногу.
В самом здании школы из всего личного состава обнаружились лишь профессор-канадец, родившийся и выросший в Калгари, где московские морозы не считаются за мороз, а с гор несколько раз за зиму прилетают и не такие снегопады, профессор с пеннсильванским стажем, который водит только полноприводные машины, а придя с мороза в любое помещение, требует водки, и китаец, который, судя по его несерьезной курточке, дошел до университета на лыжах. Компьютер находился в полностью выключенном и разобиженном состоянии, и включаться сначала не желал, но потом снизошел к моему стремлению улететь от местных ужасов в теплые края и дозволил мне отослать мою писанину во Флориду.
осенняя мордочка

Pinochet

Однажды в хмурую осеннюю пору, с трудом продрав глаза и пробежав на автопилоте километр, отделявший РЭШ от моего дома, я столкнулся на вахте с похмельным охранником Пиночетом. Похмельный Пиночет, выражая лицом равнодушие к судьбе и презрение к понедельникам, созерцал какие-то списки на своем столе и бабушку за конторкой с пропусками. Когда в поле его зрения попала корочка моего студенческого, он ненадолго на ней сфокусировался, а потом встал у меня на дороге.
- Слушай .. те, - сказал Пиночет, нашаривая на столе какой-то пропуск. - Вот это - мой пропуск? Или вы думаете, он не мой?
Я заверил дяденьку Пиночета, что не имею оснований сомневаться в его честности и охотно признаю его собственность на пропуск на его столе.
Пиночет посмотрел на меня, на пропуск, развернул его и подал его мне. С пропуска на имя некоей Ирины с неразборчиво написанной фамилией на меня смотрела поблекшая фотография непонятного возраста.
- Ну, - произнес Пиночет, изображая лицом интеллектуальные мучения, которых могло бы хватить на решение всех загадок мироздания. - Это мой пропуск?
Мой мозг, балансирующий на тонкой грани сна и яви, сполна оценил сюрреалистичность женского пропуска в мозолистой руке Пиночета, и я уделил вопросу Пиночета достаточное внимание.
- Пожалуй, нет, - ответил я через полминуты, - я полагаю, вам было бы трудно быть Ириной.
Пиночет тоже осмыслил этот аргумент, повертел его у себя в голове так и этак, помогая себе неслышным шевелением губ, и наконец произнес:
- А почему я не могу быть Ириной?
Голос Пиночета прозвучал в моем мозгу таким зарядом агностицизма, что, достанься он Юму, Кант капитулировал бы перед его трудами обоими разумами сразу. Мой атман сел в позу лотоса и вплотную приблизился к пониманию того, о чем бормочут Саржент и Беллман в исполнении Бенталя. Очарованный мыслью о тщете всего сущего, я милостиво разрешил Пиночету быть Ириной. Пиночету это явно доставило большое облегчение, и он убрал пропуск Ирины в карман.
- И что из этого следует? - спросил он меня ласковым голосом.
Я совершенно честно ответил, что не знаю.
- Предъявляйте пропуск в развернутом виде! - неожиданно рявкнул Пиночет, возвращаясь в реальность и уступил мне дорогу.
А на пятом этаже потребители Бенталя собирали яблоки с деревьев Лукаса и несли их в уравнение Беллмана.