Tags: америчка

осенняя мордочка

Comments: American Democracy

основное достижение американской демократии - это демократия на местах, т.н. grass roots democracy. в Америке выбирают, на честных выборах, без всякой партийной ерунды, множество людей, от мэра и шерифа до начальника местной счетной палаты. и на эти должности могут вполне пробиться честные люди, работавшие на земле, бывшие менты, военные, пожарные, учителя, врачи. их знают все местные, они знают всех, их уважают. и такая система сохраняется вплоть до парламентов отдельных штатов, где за небольшие деньги сидят действующие фермеры и бывшие армейские сержанты и решают по уму и совести местные вопросы.

основной недостаток американской демократии - двухпартийная система. результатом ее является то, что социальные и экономические вопросы сваливаются в одну кучу. грубо говоря, можно голосовать либо за толерастов плюс высокие налоги и госрегулирование, либо за традиционные ценности плюс низкие налоги и социальную незащищенность. а если тебе нравятся, например, и традиционные ценности, и социальная защищенность, то зажимай нос и голосуй за что-то одно.

результатом является очень большая роль value voters, которые действительно разбиваются про принципиальным моральным вопросам и готовы пакетом поддержать любую экономическую программу. это, конечно, делает американцам честь, что они не меняют ценности на деньги, но дыра в бюджете и рекордный госдолг сейчас во многом от этого. доходит до того, что примерно по 45% американцев с каждой стороны уже решили до выборов, за кого голосовать, и все эти праймериз, встречи кандидатов с избирателями по две в день и т.п. по сути борьба за пару процентов голосов. кпд всего этого очень низкий, 90% просто никого не слушают. не все они уперлись в свои ценности, конечно, многие голосуют и кошельком, некоторые голосуют по принципу "как деды голосовали" (реально, чуть ли не вековые традиции в семьях в буквальном смысле слова).

еще один результат - если две основные партии на чем-то сговорились (воевать в Афгане, наращивать военный бюджет, воровать из пенсионной системы, расширять НАТО), то ничего избиратель сделать уже не может, третьего не дано. чтобы этого не было, надо бы, во-первых, запилить еще две партии (традиционные ценности плюс социальная защищенность и толерастия плюс низкие налоги) и следить за ними, чтобы они были независимы от старых партий и блокировались с кем надо по нужным вопросам, а во-вторых, убрать мажоритарную систему, хотя бы частично. потому что сейчас, чтобы сформировать какую-никакую фракцию в парламенте, кандидатам от третьей партии придется победить кандидатов от обеих старых партий в десятках округов. если они по всей стране наберут 10-15-20%, число их мест в конгрессе будет равно нулю. именно поэтому республиканская партия быстро включила в себя Tea Party пару лет назад. хотя изначально Tea Party была независимым движением, которое хотело многое изменить и сделать по-новому.
осенняя мордочка

Party Season

Новогодние праздники закончились, и на просторах моей Родины вслед им летит народная благодарность. Наконец-то можно не праздновать, не гробить печень и желудок, а спокойно отдохнуть. Вслед за благодарностью моего народа присоединяю свою эмигрантскую благодарность и я: наконец-то закончился рождественский сезон, и на ближайшее время не предвидится той сюрреалистической нелепицы, которая здесь называется party.
Самый характерный пример того, что такое американское party, можно наблюдать в нашем университете в конце лета. Все лето в университете пустынно и тихо. Люди в принципе в нем есть, но их вроде как и нет. Большинство людей на нашей кафедре безвылазно сидит по своим кабинетам, и столкнуться с ними можно только в коридоре по пути в туалет. Люди с других кафедр на наш этаж не заходят и в течение года, а летом тем более. И вот наступает конец лета, декан рассылает всем приглашения, и внезапно лужайка перед школой наполняется людьми, которые прост-таки горят желанием общаться. Но это вовсе не люди, вернувшиеся из долгого отпуска и соскучившиеся друг по другу. Все эти люди просидели в своих кабинетах все лето, имея прекрасную возможность в любой момент зайти в любой другой кабинет с открытой дверью и, на худой конец, сказать просто «привет». Но этого не происходило и не произойдет, пока не случится party. Вот тогда я спущусь вниз, и на меня в течение пятнадцати минут накинутся пять незнакомых человек, которым очень надо именно сейчас переброситься со мной парой слов.
Это не особенность нашей школы или нашего университета; то же самое случалось в предыдущем университете, то же происходит в местности, где стоит мой дом. Люди не постучат тебе в дверь, не позвонят, не напишут емейл, не заговорят с тобой, случайно столкнувшись в коридоре или на улице. Создается впечатление, что спонтанное непринужденное общение они считают таким же неприличным, как появление в присутственном месте без штанов. Вот если сложилась типовая ситуация для общения, заранее запланированная и одобренная обществом, тогда пожалуйста.
Впрочем, что пожалуйста? Люди, не умеющие общаться с себе подобными и принуждаемые к этому, выглядят как группа девственников из культового местного фильма, которые решили наконец со своей девственностью расстаться, не дожидаясь, пока это произойдет в ходе естественного развития событий. Именно так собранные на party люди совершают множество судорожных неуклюжих попыток начать предписанное им по протоколу общение, но в каждой попытке их хватает только на один робкий шаг, после чего они уносятся со скоростью ветра совершать следующую попытку, словно за каждое произнесенное на party приветствие им платят немалые деньги.
Люди, общающиеся на party, не спорят и не смеются. Главным образом потому, что круг тем вращается вокруг погоды, «как я провел отпуск» и выступления местной спортивной команды. Для меня как для иностранца, делается исключение: меня спрашивают по сотому разу, иногда одни и те же люди, из какой я страны и давно ли я приехал.
Попервоначалу я думал, что среди этих тем есть одна перспективная, а именно выступление местной спортивной команды. Мне казалось, что любой, даже самый завалящий, болельщик, всегда готов поделиться с терпеливым слушателем последними новостями о сексуальной ориентации судей, профессионализме тренера и очевидных и необходимых мерах, благодаря которым можно враз выиграть чемпионат. Ну а тот, кто не имеет что сказать по этим темам, болельщик ненастоящий и на спортивные темы не разговаривает.
Но американцы уникальные люди: только с ними можно пятнадцать минут говорить, например, про бейсбол, ни бельмеса в нем не понимая, и так за эти пятнадцать минут ничего про бейсбол не узнать. И Боже упаси проявить заинтересованность и попросить собеседника ввести вас в курс дела. Бедняга ужасно смутится, потому что окажется, что о бейсболе он знает не больше вас.
Впрочем, и в Америке тягу к общению можно удовлетворить неизвращенными способами. Примерно раз в две недели в косяк моей открытой двери стучится один мой коллега, который неизменно приглашает меня сбегать пообедать в мексиканскую забегаловку средней руки. Мы садимся за стол, я беру себе суп (он уже запомнил, что эти русские за обедом едят суп, и обеденный перерыв у них час, а не двадцать минут), я с переменным успехом пытаюсь разговорить его наводящими вопросами, а потом вздыхаю и беру роль застольного оратора на себя. Размахивая ложкой и прихлебывая суп, я рассказываю моему спутнику что Бог на душу положит. Я произношу монологи про СССР и историю Второй Мировой, про хоккей и про Ельцина, про голландские натюрморты и русскую литературу. Порой мои рассказы занимают моего спутника настолько, что он даже забывает заглянуть в телевизор, висящий в углу под потолком. Но я догадываюсь, что он думает чаще всего. Он думает: «Какие же странные эти русские!»
осенняя мордочка

Elections

В следующий раз Тень Леса может появиться
у твоей собственной двери: она капризна,
лишена разума и не любит людей.

(с) Толкиен

В американских выборах больше всего меня впечатляют соцопросы на выходе из участков, по итогам которых избиратели бывают нарезаны какими угодно ломтями. Порой даже жалость берет, на сколько вопросов приходится отвечать тем, кто попал в цепкие лапы социологов. Под давлением любопытствующей науки («мы зажимаем природу в испанские сапоги и вырываем у нее истину», (с) Галилей) граждане сознаются в своем возрасте, размере доходов, религиозных убеждениях, семейном положении, частоте посещения церкви, изменении материального положения, важности для них различных общественных вопросов, шпионаже в пользу Ямайки... стоп, это не записывать!
По окончании издевательств над гражданами, выполнившими свой гражданский долг, новостная контора CNN радостно сообщила, что расовый вопрос не играл роли в выборе американцами первого черного президента в истории, поскольку доля голосовавших за Обаму была примерно одинакова среди тех, кто сказал, что раса важна, и тех, кто утверждал обратное.
«Стоп! – подумал я. – Меня держат за лоха! Если среди сказавших «раса важна», каковых, на минуточку, целых 19% от всего проголосовавшего населения, поровну черных и белых расистов, результат таким и будет. Налицо, может быть, холивар с участием пятой части страны, а говорят, что раса никому не важна.»
Поэтому я не поленился и полез посмотреть, как голосовавшие разделились по цвету. И челюсть моя упала аккурат на клавиатуру, потому что оказалось, что 95% черного населения Америки проголосовало за Обаму. Чернота кожи оказалась намного важнее всех остальных разделений – по доходу, образованию, изменению материального положения при Буше, отношению к войне в Ираке и даже по партийной принадлежности. Из официально зарегистрированных демократов за Обаму проголосовали всего 90%. Куда там лояльности партии до верности цвету кожи.
Конечно, я пытался найти результатам разумное объяснение. Например, негры бедные, а бедные голосуют за социалистов. Самая бедная группа с доходом меньше 15 тысяч в год дала 73-25 в пользу Обамы, что должно быть верхней границей разброса голосов, если голосование негров объясняется тем, что черная кожа означает бедность. В конце концов, цвет не может быть лучшим показателем бедности, чем доход.
Ладно, не сдавался я. Может, они не только бедные, но и малообразованные, а это усиливает склонность к социализму. Среди граждан без среднего образования, каковых набралось 4%, Обама лидировал 63-35. Если взять пересечение двух групп, так, чтобы вырезать кусок с 95% за Обаму... мда, получается процента два, а негров 13%. Даже если поведение 2% из 13 мы объяснили, что делать с оставшимися 11%? Некоторое время я кроил данные и так, и этак, но не дошел даже до объяснения поведения половины американских негров.
Обращение к истории показало, что такие дела творились и раньше, когда за соперников младшего Буша голосовали 90% негров. Это на некоторое время сбило меня с нарезки целиком и полностью, потому что в случае с Обамой единодушию негров оставалось хотя бы последнее, но неприятное объяснение – голосование за одноцветного, кто бы он ни был. Гор и Керри были очевидно белыми и в одной клинике с Майклом Джексоном не лежали.
Но более недавняя история показала более интересные дела. На праймериз в соревновании Хиллари и Обамы черное население проявило точно такое же единодушие, отдав Обаме 80-90% голосов. Если предположить рациональность, то придется признать, что зоркий глаз наших черных демократических братьев углядел, что их партайгеноссе Хиллари по сравнению с Обамой все равно что Буш по сравнению с Гором. И выгнать бы ее за это из партии, да только белые демократы почему-то считают ровно наоборот. И демократы-латиносы им предательски поддакивают, да с каким еще энтузиазмом. А ведь тоже люди бедные и несчастные, не какие-то зажравшиеся городские либералы. Более того: еще в 2006 году нью-йоркские негры были от Хиллари просто в восторге, отдав ей 88% голосов на выборах в Сенат. Но стоило на горизонте появиться товарищу Обаме, как на праймериз любимая Хиллари тут же получила всего 33%.
Так что, как ни крути, получается, что черные голосуют либо за одноцветного, либо, за неимением, за того, кто разыгрывает «черную карту», причем этот вопрос затмевает в их глазах все остальные разумные соображения. На этом фоне завзятые белые борцы за то, чтобы никто не обращал внимания на цвет кожи, смотрятся довольно комично. Не говоря уже о черных борцах за то же самое, которые начинают смотреться очень некрасиво.
А спрятанный в цифрах холивар между белыми и черными расистами, похоже что все-таки был. И если от белых в нем участвовало не больше 15%, которых сами белые считают отщепенцами, то среди черных холиварило подавляющее большинство.
осенняя мордочка

Bailout

This is when
From your den
You call men
Who then all call Ben.

(с) Versusplus.com

Последнее время вокруг только и разговору, что про bailout – Конгресс уже три недели как за него проголосовал, но деньги большие, поэтому тратят их постепенно и каждый раз с могучим медиа-всплеском. Рынок тоже реагирует, по большей части положительно, что радует. Общественная реакция, тем не менее, радует меньше.
Bailout многим почему-то представляется признаком того, что Америка, или уж по меньшей мере ее банковская система, медленно разваливается на части и собирается затонуть, как Титаник. На российских новостных сайтах только и читаешь, что «летят самолеты, плывут корабли, обломки Уолл-стрита в небесной пыли». Конечно, будь все в порядке, bailout и не понадобился бы. Но отпевать американскую банковскую систему еще рано.
Начать с того, что если бы текущий финансовый кризис вскрыл полную ее неработоспособность, bailout и прочие меры ничем бы не помогли. Если некоторое производство не может создавать стоимость, то все влитые в него деньги ухнут, как в бездонную бочку, а результата все равно не будет. Собственно, этот эффект мы наблюдали после распада СССР, когда резко выяснилась неспособность многих советских предприятий производить что-то, нужное хоть кому-то кроме Госплана. И сколько эти предприятия, если они находились в денежном регионе, ни пытались спасти, толку от этого не было никакого.
В случае с bailout и прочими мерами результат все же есть. За прошедшие с принятия плана Полсона три недели разморозился межбанковский рынок – сначала однодневный, а потом и более «длинный». Ставки по овернайту упали до обычных значений, по трехмесячному кредиту – до вменяемых. Ранее выкупленные с помощью государства банки чувствуют себя под новой вывеской относительно неплохо. Неплохой пример ценностей, скрытых под обесценившимися акциями банков, дает покупка Merrill Lynch, за которую Bank of America выложил почти в два раза больше ее рыночной стоимости. А рыночная стоимость на момент покупки в основном представляла собой опцион «если случится нежданная радость, то это акционерам, а если и дальше будем тонуть, то это с кредиторов». Этот опцион в результате слияния, конечно, исчез, зато под защитой Bank of America снова расцвели нематериальные ценности, которые были бы уничтожены в результате банкротства: информация, репутация, клиентская база. Поскольку Bank of America не дурной, ценность этих вещей должна была быть по крайней мере не меньше рыночной стоимости Merrill Lynch перед покупкой.
В таком случае, говорят нетерпеливые граждане, почему это вдруг государство выдает банкам кредиты на льготных условиях? Если банки могут использовать эти деньги, чтобы предпринимать действия с положительным NPV (например, покупать другие банки или уберегать от гибели свои ценные нематериальные активы), почему бы государству не попросить часть этого NPV, как это бывает в случае с частным кредитором и частным заемщиком, которые пилят выгоду от предполагаемых действий заемщика на полученные деньги? Вот, например, еще до того, как все началось, Чейз купил Bear Stearns, часть денег получив от государства под залог наиболее рисковых активов Bear Stearns, которые ему даже стремно было брать на баланс. С большой веротяностью, государство на этой сделке потеряет деньги.
Это не значит, тем не менее, что государству не стоило давать кредит Чейзу. Общественная ценность любого крупного банка, включая Bear Stearns, выше его стоимости для частного покупателя. Частного покупателя, в отличие от государства, не волнует «эффект домино», который может произойти от падения крупного банка, поскольку ему затруднительно получить деньги от заинтересованных «доминошек». Поэтому в случае переговоров Чейза и государства договаривающиеся стороны пилили не положительное NPV сделки, а положительное NPV и разницу между общественной и частной стоимостью Bear Stearns. Неудивительно, что в итоге Чейз оставил себе весь положительный NPV и даже догреб еще. Государство при этом потратило деньги, но не проиграло, сохранив Bear Stearns хотя бы как часть Чейза.
Но чаще всего раздаются возмущенные голоса, что государство транжирит деньги налогоплательщиков на спасение жирных банкиров. Многие ожесточенные кризисом пролетарии требуют обобрать акционеров и руководителей обанкротившихся банков до нитки, чтобы впредь неповадно было, а не льготные кредиты им выдавать.
На это я имею заявить две вещи. Во-первых, банки спасать надо, потому что без них никому, начиная с простых граждан и кончая венчурами, никаких кредитов не видать как своих ушей. А при спасении надо дать акционерам и руководству достаточные стимулы, чтобы они захотели быть спасенными, а не держались за свои акции и кабинеты до последнего, когда уже нечего будет спасать.
Во-вторых, львиную долю дохода бюджет получал от этих самых жирных банкиров, которые платили огромные (в абсолютном выражении) налоги на индивидуальные доходы, capital gains, прибыль, в отличие от 40% американского населения, которое, если не считать налог с продаж, не платило налоги вообще, а теперь жужжит. Сейчас, когда оказалось, что всё не так шоколадно, как все думали до этого, пацаны, которые раньше на все для всех скидывались, хотят часть своих денег получить от государства назад. И пусть даже в налоговом кодексе такая возможность отсутствует, моральное право они имеют.
осенняя мордочка

Greenback

Доллар, доллар, доллар, доллар –
Это грязная зеленая бумажка.

(с) Жириновский

Последнее время в рамках осеннего обострения участились прогнозы о том, что доллар рухнет, Америка обанкротится и всем будет хорошо. Подобное сочетание трех противоречащих друг другу утверждений меня неизменно радует. Например, на память приходит то, что американский долг номинирован в национальной валюте, что является беспрецедентным явлением в мировой экономике. Фактически, США всегда могут положить руку на печатный станок и пригрозить: «Вы там не очень-то, а то как возьмем и исполним всем контрагентам!» Доллар после этого, разумеется, упадет ниже плинтуса, и инфляция в Штатах будет, но хуже всего будет тем, кто дал Америчке в долг свои кровные, а получил назад пахнущие типографской краской фантики.
Нельзя сказать, что подобного никогда не было в мировой истории. Например, после Второй Мировой некоторое время существовала Бреттон-Вудская система, в которой доллар разменивался на золото, а остальные валюты на доллар. Понятное дело, курсы валют стояли как Великая Китайская стена, не чета нынешним. Но пушной зверек подкрался незаметно, и в начале 70ых, на фоне изумительно вздорожавшей нефти, все еще энергоемких экономик и всеобщего кризиса, многие страны стали отпускать свои валюты в свободное плавание.
Доллар, разумеется, крепчал. Торговый баланс США ухудшался. Экономика сползала в рецессию. А тут еще и инфляция началась. Как в такой ситуации удерживать золотой стандарт – денежную массу выкачивать, что ли, чтобы экономику еще придушить? «А не пойти ли вам, граждане, на фиг?» - решило прагматичное правительство США и отменило золотой стандарт. После чего доллар грохнулся, экономике США полегчало, а у тех, кто давал Штатам в долг, пошел пиковый период, потому что потребляют все в национальной валюте, и полученное назад они рассчитывали обменять на национальную валюту по тем еще курсам. А курс уже совсем другой. Обменяв, и вложенного не получишь.
Однако, это «тур-де-бра за ковром» доллару простили, главным образом потому, что остальные еще хуже. Более того – с тех пор обнаружилось, что Штаты буквально приговорены к отрицательному торговому балансу, потому что его сальдо уравновешивается притоком капитала в страну. Америка все это время выступает в роли своеобразного международного банка, куда каждый кладет часть своих сбережений. И в настоящий момент чем глубже кризис, тем крепче доллар, потому что в Америку и в ее государственные облигации течет нескончаемый поток денег, стремящихся переждать кризис. Надо сказать, что для иностранного инвестора такая стратегия довольно рискованна: обещанную долларовую сумму Америчка вернет, а вот насчет ее стоимости в чьей-то национальной валюте не ручается. Но инвесторы по-прежнему верят в доллар – не то что бы он очень хорош, но остальные, как всегда, еще хуже.
Быть всемирным банком приятно и полезно, поэтому вряд ли когда-нибудь доллар категорически откажется оправдывать доверие. Но если это в некоторой мере произойдет, то Америке, безусловно, будет лучше – просто потому, что итоговое решение, оправдывать доверие или нет, находится в ее руках, а она себе не враг. А вот остальным, то есть вкладчикам всемирного банка, тогда придется кисло. Так что лучше пусть доллар остается дорогим, а госдолг США – легким для них бременем. Тогда и остальным будет хорошо.
осенняя мордочка

Victory Day

День Победы я провел не только в дороге, но и за рулем арендованного корыта марки Мустанг. Посему тяпнуть коньячку из заначки за упокой своих дедов и бабок у меня не получилось. Сей печальный факт пробудил во мне классовую злость, и я ввязался во флейм по поводу роли союзников в победе над Германией.
Флейм начался нестандартно – с предложения русскоязычных американцев почтить вставанием могучий вклад Штатов в победу над фашистской военщиной. Простые русские люди, разумеется, ответили недоумением, какая может быть благодарность тем, кто сначала пытался откупиться лендлизными студбеккерамми, пока за Перл Харбор не взяли, а потом два года косил от открытия второго фронта. Флейм возгорелся и заполыхал, как костер на значке октябренка.
Ближе к концу флейма, когда я уже успел перечитать любимые места из Уловки-22 о героических боях в небе Италии и даже рявкнул «Гитлер капут!» над ухом немца, бессовестно пившего на местном фестивале сирени дрянное американское пиво, мне стало интересно, с чего бы американцам, даже русскоязычным, флеймить про День Победы. Ведь есть у них свой собственный День Памятников в конце мая. Видимо, сильна-таки русская кровь: тянет их 9 мая отпраздновать, тянет с безотчетной и неодолимой силой, а хряпнуть водочки под русскую память и советские песни уже паспорт не дает. Вот флейм и получается.
…Помню, в первые свои месяцы в Америке полез я в библиотеке на верхний этаж за местным учебником по матстату и наткнулся на учебник русский, на титульном листе которого твердой рукой неизвестного студента было выведено: «Красная Армия всех сильней!» И хотя я был и остаюсь антисоветчиком, равно как, вероятнее всего, и неизвестный студент, написавший на учебнике эту фразу, вид данной надписи на учебнике в американской библиотеке меня несказанно порадовал. Потому что Красная Армия все-таки состояла из русских солдат.
осенняя мордочка

Politically Correct

Несколько раз мне приходилось слышать рассказы с той стороны Атлантики, какая у нас тут ужасная политкорректность. Рассказывающие обычно представляли это примерно так: например, читает профессор лекцию, все нормально, все довольны. Вдруг в аудиторию врываются ицилопы, на глазах у удивленной аудитории пакуют его в эцих с гвоздями и шлепают на эцих печать «Осторожно, неполиткорректен. Не кантовать». Немая сцена.
- Ну а дальше? – всегда интересовался я. – Неужели так прям ни за что и репрессируют?
- Да еще бы, - продолжали рассказывать мне, - вот у вас в Америке если негра назвать обезьяной, то несдобровать.
- От негра? – уточняю.
- Ну-у-у … ну может, и от негра… Да даже если и от негра – он же в полицию пойдет жаловаться, ирод!
- А у вас они на такое не обижаются?
- А у нас их нет!
Хотя, конечно, политкорректность весьма прикольна, но не по тем причинам, о которых думают те, кто с нею никогда не сталкивался. Как любое средство, призванное повлиять на общество в его глубинных характеристиках, она похожа на поголовный прием касторки из-за запора у пяти процентов населения. Конечно, это плохо, если в американской деревне негра могут обматюгать за то, что он черный. Или пидораса тухлыми яйцами зашвырять. Не сказать, чтобы мне нравились те и другие, но все-таки это не повод их третировать.
Для прекращения безобразия была введена политкорректность, радикально такие и подобные вещи осуждающая. Но поскольку ее придумали мальчики и девочки из хороших семей, редко выходившие за пределы Йельского кампуса, получилось как всегда. В деревнях ситуация особенно не изменилась – там до сих пор половина населения считает, что мусульманам надо в законодательном порядке нашить на рукав звезду Давида, то есть, тьфу, полумесяц. Зато на Йельском кампусе, где испокон веку никаких погромов не было, слова «нигер» и «пидорас» теперь нельзя произнести даже в компании белых гетеросексуалов. То есть общественные недостатки, конечно, замечены правильно, и лечение даже есть. Только лечат почти всегда совсем не то, что болит.
Примерно так же дело обстоит с крестовым походом против дискриминации на рабочем месте. Изначально это задумывалось как борьба за равенство, начатая мечтателями из тех же Ivy League universities. Зато из риторики для местных пролетариев мы узнаем, что борьба с неравенством обернулась неравенством в обратную сторону и сейчас в Америке выгоднее всего быть черной лесбиянкой. Правда, не уточняется то, что это выгодно для получения пособия по бедности или должности упаковщика гамбургеров.
Борьба с неравенством таки обернулась неравенством, только совсем наоборот: тем, кого хотели уравнять в правах, гарантировали преимущественные права на занятие мест в низах общества, с которых их и так никто не гнал. А верхушки общества это особо не коснулось – там по-прежнему решающую роль играют богатые папа и мама, элитарное образование, нужные знакомые. И порой – ценная способность не раздражать партнера-воспа своей черной мордой или азиатским акцентом.
В общем, как бы этого ни хотелось Йельским мальчикам, пролетарии в Америке так и не стали аристократами, а черные белыми. Наверно, это и хорошо, потому что иначе жить стало бы менее интересно. Политкорректность же хорошо бы все-таки повнедрять, но только где-нибудь в глубинке или асфальтовых джунглях. А от нормальных людей можно бы и отстать – пусть мой любимый ученик продолжает передавать через меня привет русской мафии, а я ему обещаю подарить полония из президентских запасов, чтобы он ленивых черных лесорубов у себя вывел аки дустом. От этого никому никакого вреда, окромя веселья.
осенняя мордочка

Smoke-Free Campus

Между моим домом и университетом стоит университетский госпиталь, окруженный будками, похожими на автобусные остановки. В эти будки, как в резервации, до последнего времени загоняли курильщиков, чтобы они курили только там. Однако этого администрации госпиталя оказалось мало, и она запретила курение. Совсем. Курить стало запрещено в госпитале, на прилегающей территории, на парковках, и даже в машинах, стоящих на парковках.
В первый же день, пробегая в университет вдоль кладбища, предусмотрительно к госпиталю притулившегося, я заметил трех бравых санитаров, которые распивали на тумбе у кладбищенской ограды. Санитары расположились со знанием дела, жмурились на солнышко и цинично выпускали дым в сторону покойничков, которым рак легких уже не грозит. Порядок, тем не менее, был соблюден – кладбище располагалось через дорогу от госпиталя.
Через несколько дней, в полном соответствии с первым законом вора, именуемого также законом Ломоносова-Лавуазье, все, что убавилось в госпитале, прибавилось на тротуарах вокруг него. Курильщики стояли вдоль госпиталя плотным кольцом и цинично выпускали дым в нос редким пешеходам. Полное соблюдение нового порядка подтверждало наличие в их рядах нескольких бравых ВОХРовцев. Поначалу сигаретный дым пробил меня на ностальгию по Родине, потом на раздражение и наконец на кашель.
Сегодня, в связи с теплой погодой, у ограды кладбища санитары устроили настоящий пикник. Народ нехило принес с собой, развалился на травке, благо в наших широтах в конце ноября это можно, и хором курил, непринужденно беседуя. Беды и гонения, принятые в небольших количествах, рождают дружество, это я давно заметил.
А еще я заметил, наслаждаясь видом курящих толп на травке, что если в Америке принять какой-нибудь дурной закон и попытаться поставить всех раком, то она тут же делается похожей на Россию. Любо-дорого посмотреть. Особенно с другого тротуара.
осенняя мордочка

Second Russia

Мы ж похожи с ними очень! Та же гордость, мессианство,
Тоже умники и тоже трепачи.
Если мы научим янки пьянке, а они нас пуританству,
Нас вообще родная мать не отличит.
(Тимур Шаов, «Из Америки с любовью»)

Если на земле есть вторая Россия, то это Америка. Это я не от ностальгии придумал. Раньше я тоже думал, что Америка – это самый западный Запад, самый демократичный, либеральный и так далее. Ну вроде как дети думают, что на Северном полюсе жуткий мороз, а на Южном – жуткая жара. И когда приехал сюда, постоянно спотыкался о разные западные черты, так и не поняв, почему мне так быстро стало удобно.
Чтобы понять, как сильно Россия похожа на Америку, надо быть европейцем. Вот представьте себя настоящим чистокровным французом или австрийцем. Представьте, что у вас диплом университета с шестисотлетней историей, что вашему любимому сорту пива недавно стукнуло полтысячетелетия, а любимому сорту сыра и того больше. Возьмите себе это пиво с сыром, сядьте перед двухсотлетним ресторанчиком с видом на древнеримские развалины, и начинайте загибать пальцы.
Во-первых, Россия и Америка – это в разные стороны, но очень далеко. Даже не от вас далеко, а от центра мира. А где центр мира, вы порой спорите с соседями, но сами-то знаете, что он в вашей древней столице. Ну или в Риме, на худой конец.
Во-вторых, самое забавное, что эти варвары, которые не так давно вылезли из дикости, да и то не совсем, этого не понимают. Они постоянно играют мускулами, пользуются своими размерами и мощью, и воюют за мировое господство. Вдобавок они при этом забавно переругиваются: каждый из них считает себя частью европейской цивилизации, а другого – нет. Мы с них смеемся, честное слово, и иногда утешаем – все вы, говорим, европейцы. Захолустные.
В-третьих, если вы видите человека, который говорит на каком-то рычащем английском, и только на нем, вы заключаете, что это американец. Если вы видите людей, которые между собой говорят на языке, который ни на что не похож, а с вами заговаривают на английском, который еще меньше похож на что-либо, вы угадываете, что это русские. Недавно вам друг из соседней страны привез историю про то, что русские смеются над американцами, что те не знают иностранных языков. Вы оба смеялись и долго решали, на каком из трех вам известных языков это можно рассказать смешнее.
В-четвертых, вы хорошо знаете историю древнего мира, потому что она смыкается с историей вашей страны, и историю других европейских стран, потому что ваша страна так часто с ними ссорилась и мирилась, что их история стала частью вашей. Русские и американцы знают только свою историю, очень ею почему-то гордятся, и почти не знают вашей. До безобразия. То же касается и литературы.
В-пятых, несмотря на всю свою дикость, они поочередно наставляют вам нос. То ядерную бомбу придумают, то первый спутник запустят, то выдумают компьютеры и засорят всю отрасль своими словечками. Даже в изящных искусствах их целина постоянно рождает гениев, с которыми вам приходится считаться. И тогда вы задумываетесь, что, может быть, они не так уж и неправы, считая себя наследниками европейской культуры.
В-шестых, при мысли о них вас порой посещает ностальгия, потому что им обоим удается сохранить некоторые черты вашего прошлого. Патриархальность, консерватизм, связь с землей, неспешность жизни, юность нации – это все осталось у них. Они еще молоды, а вы стареете.
В-седьмых, вы просто изумляетесь, как столь похожие нации могут считать себя антагонистами. И втайне надеетесь на то, что это состояние продлится достаточно долго, без особых вспышек шизофрении с обеих сторон. Потому что иначе они вместе зажгут так, что вся Европа перевернется.

осенняя мордочка

Americans

«- Он не понимает. Он американец.
Эмигрант не то что сердится. Скорее – выражает удивление:
- Русского языка не понимает? Совсем не понимает? Даже «четвертый этаж» не понимает?! Какой ограниченный мальчик!»
(Сергей Довлатов, «Соло на ундервуде»)

В России, как и в эпиграфе, бытует интересное мнение, что все американцы ужасно тупые. Многие умудряются это заключить, не видев в жизни ни одного живого американца. И действительно – эти тупицы, вы представьте себе, не знают, как звали последнего русского императора, и кто такие были Лермонтов и Суворов. Мы, конечно, тоже не знаем фамилии первых трех американских президентов или командующего войсками США на втором фронте, открытия которого мы от них добивались всю Вторую Мировую. Мы даже возмущаемся таким вопросам: «А чего это мы это знать должны?» Американцы, что характерно, тоже недоумевают, что мы к ним пристаем со своими национальными героями, но это, понятно, только подчеркивает, какие они тупые.
Цирк продолжается, когда, как это бывает всегда, сталкиваются очень разные социальные слои. Например, приезжает русский в Америку повидать друзей и родственников. Уже сам факт приезда говорит о том, что человек прошел некий имущественный ценз – стоимость одного билета в Америку и обратно в полтора-два раза больше среднемесячных доходов даже в Москве. И вот этот человек, достаточно образованный и, по российским меркам, успешный, заходит во Фрайдис в тихой американской провинции, и сталкивается там с местным пролетарием, который вполне по-пролетарски жрет. Спросить самого себя «А куда же я зашел?» обычно не приходит в голову, потому что вслед за этим придется спросить себя «А как же я все-таки живу, если приличные в моем понимании места здесь считаются пролетарскими?» А вот выводы об общем уровне развития американцев следуют как из пулемета.
Самое забавное, что большое количество причин, по которым русские смеются над американцами, совпадает с теми, по которым американцы смеются над русскими.
- Ха-ха-ха, - покатываемся мы, - эти идиоты даже не знают, как машину на морозе заводить.
- Ха-ха-ха, - отвечают американцы, - эти нищеброды ездят на машинах, которые не заводятся на морозе.
- Какой ужас! – возмущаются русские. – У них там бабы в магазин в пижамах ездят.
- Если женщина летом в шубе, она либо из Техаса, либо из России, - прикалываются американцы.
Когда я жил в России, мне казались смешными шутки задорновского типа про тупых американцев. Когда я переехал сюда, мне они быстро разонравились, потому что я понял, какая это чепуха. А теперь они мне начали нравиться снова, потому что шутники в них всегда смеются над собой, но никогда этого не понимают. Но все-таки хотелось бы, чтобы зубоскальство по обе стороны Атлантики поскорее закончилось и мы бы поняли, насколько мы похожи и как многому можем поэтому друг у друга научиться.